Зверолов. Том 2 - Александр Валентинович Рудазов

— Как же сильно похожи наши цивилизации, — задумчиво сказал Троост. — Как будто люди — это что-то вроде прототитанов. Но это, конечно, не может быть так.

— Тогда уж наоборот, — облизнула глаз Стувейра. — Лакетери гораздо древнее и вас, и нас.

Рядом с пришельцами остановился один из роботов. Одетый в размалеванное трико, в шапке с бубенчиками, он очень походил на средневекового шута, но оказался королевским гонцом. Склонившись в очень земном жесте, он сказал:

— Король, его величество, а также королева, на наше чаепитие желают видеть вас, — произнес он нараспев.

Кажется, на языке титанов это звучало гармоничнее. Возможно, отсылалось к чему-то или цитировало. Там несомненно была рифма. Но электронный переводчик часть смыслов явно утратил, хотя постарался изо всех сил.

— Мы пойдем? — спросила Стувейра.

— Это часть игры, — ответил Остоксеко. — Мы идем. Может быть, там тоже будет что-то ценное.

Предыдущая луна его воодушевила. К тому же он устал, ему хотелось присесть и поесть, а в идеале — вздремнуть. Движения старика стали вялыми, глаза подернулись мутной пленкой.

Но идти пришлось недалеко. Движущаяся лестница подняла землян и серранов на вершину холма, где стоял белый, похожий на искусно украшенный торт дворец. В нем ожидали роботы в вычурных одеяниях, то ли подражающих конкретной эпохе, то ли просто условно-средневековых. Роботы-лакеи проводили в приемный зал, где уже был накрыт стол и ожидали «король» с «королевой».

Это оказались кедашио. Два прямоходящих, будто плюшевых зверя с разноцветными глазами и мягкой нежной шерстью бело-розового оттенка. Тоже роботы, безусловно, но очень похожие на вставших на дыбы реальных животных Маддона, шестеро из которых сидят сейчас в вольерах «Нимрода».

И при них был советник. Окос-Самозванец, высокий худой ксенос с головой-тором и щупальцами вместо волос. Похоже, это была любимая игрушка Тары, так что чаепития без нее не обходились.

— Казни их, королишка, — сразу злобно сказал он плюшевому королю. — Разве ты не видишь, что это не Тара? Это шпионы! Бллллрррб!..

— Ох, Окос, опять ты за свое! — рассмеялся король. — Что за паранойя? Это же наши гости.

— Присаживайтесь, сейчас повар приготовит для всех ужин, — сказала королева. — Наконец-то, наконец-то наш повар приготовит кому-то ужин! Как мы вас ждали!

Голоса звучали немного утрированно, как в мультфильме. Король и королева говорили очень милым тембром, а Окос — нарочито злодейским… причем это явно был голос Гединея, только непривычно звучащий, с неожиданно смешными нотками.

Видимо, Таре нравилось, когда этого персонажа озвучивал именно папа.

Потом появился и повар — очень толстый и круглый, с малюсенькими черными глазами, тоже явно изображающий какого-то выдуманного персонажа. Он пристально посмотрел на каждого из четверых гостей, а потом извлек из своего брюха одно за другим четыре дымящихся блюда.

— Это же кшедо! — опешила Стувейра.

Троост тоже изумленно воззрился на поданные ему жареные колбаски с печеным картофелем. Рядом Иржичкова взяла вилку, растерянно глядя на явное спагетти болоньезе.

А самое необычное блюдо подали Мыслящему Остоксеко. То были черви, похожие на дождевых, причем живые… ну или по крайней мере шевелящиеся. Видимо, на Осоре это считалось кушаньем на любителя, потому что Стувейра глянула на них с отвращением.

— Что ж, они явно понимают, что мы не Тара, — произнес Троост. — Хотя не уверен, что осознают это.

— Ты сказал какой-то вздор, — произнесла Стувейра. — Понимают, но не понимают. Это что-то из земной философии?

Троост всмотрелся в субтитры. А, вот оно что. В серранском языке «понимать» и «осознавать» — это одно и то же слово. Даже спустя пять лет такие моменты еще иногда всплывают.

Роботы в их разговор не встревали. Они отыгрывали свой спектакль, просто внося поправки на то, что гостей четверо. Король и королева обращались то к одному пришельцу, то к другому, то друг к другу, а злой советник Окос то и дело вставлял полные коварства и подлости реплики или вскидывал руку в своем, видимо, фирменном жесте.

— Так замечательно, что вы наконец-то прибыли, — сказала королева, положив мягкую лапу на ладонь Иржичковой. — Сейчас мы допьем чай, а потом отправимся спасать Галактику.

— Что?.. — заморгала кипер.

— Да они не справятся! — всплеснул руками Окос. — Ваши ничтожные величества, зачем вы возлагаете надежды на эту… этих жалких чужаков! Это и не титаны, и не кхадраты… это низшие формы жизни! Планеты давно пора очистить от этого бактериального налета!

— Какого? — сухо спросила Стувейра.

— От низших разумов, конечно, — сказал Окос и сделал свой жест.

— Я надеюсь, что твой оригинал давно мертв, — сказала Стувейра. — Не знаю, с кого тебя скопировали, и зачем вообще было делать куклу такой.

— Потому что это весело, — неожиданно ответил Окос. — Кто-то же должен прививать ребенку правильные ценности.

Однако голос его при этом стал таким ироничным и даже издевательским, что сразу стало понятно — сейчас Гединей просто дразнит дочь. И Тара, видимо, в такие моменты смеялась и, возможно, немного стыдилась.

— Как тебя создали? — спросил Троост, пристально глядя на робота-ксеноса. — Ты осознаешь себя?

— Низший разум задает мне вопросы! — патетически вскинулся Окос. — Мне, Окосу-Самозванцу! Нет, вам никогда не спасти Галактику, нечего было и надеяться!

— Ты играл с Тарой? — спросил о другом Троост.

Робот как будто вздрогнул. Его головные щупальца поникли, голова-тор провернулась, будто на шарнире.

— Много раз, — ответил он чуть иным тоном. — Но это был не я. Это был другой Окос.

— А сюда она приходила?

— Нет. Никогда. Я ждал, ждал, ждал… но она не пришла.

— Почему так? Как ты думаешь?

Какое-то время царила тишина. А потом король, королева и Окос застыли, будто отключились, зато снова зазвучал голос Гединея:

— Вселенная — удивительное место, полное неожиданных встреч и чудесных приобретений. Бесконечное пространство, где нет ничего невозможного. Радость открытий и познания нового может померкнуть только рядом с дружбой. А дружба — рядом с любовью. Однако вселенная…

Пауза. Томительная, долгая пауза.

— … Вселенная вовсе не добра. Она не зла — но и не добра. Любовь сама по себе вовсе не благо. Вернее, благо… лучшая вещь на свете. Но в мире, где все конечно, рано или поздно