Фантастика 2026-145 - Ярослав Яловецкий

невозможного, будто само упоминание этой жалости цепляет его. Комок начинает рваться, распахиваться, ломаться. Меня накрывает чужой мягкостью, чужой болью, чужой способностью чувствовать то, что я сама давно бы оттолкнула от себя как слабость. И эта жалость оказывается такой огромной, что на миг мне хочется согнуться пополам прямо здесь.

— Селина... — Элария делает шаг ближе, но я вскидываю руку, останавливая ее.

— Не трогай меня.

Голос звучит хрипло, и я сама едва узнаю его.

Лейна смотрит на меня уже испуганно.

— Я не хотела сделать больно, я просто...

— Замолчи, — выдыхаю я.

Она тут же замолкает.

Я стою, прижимая книгу к груди так сильно, что переплет впивается в ладони, и чувствую, как эта жалость раздирает меня изнутри. Она тянет в разные стороны сразу, заставляя меня думать о том, о чем я думать не хочу.

Проклятье.

Я выхожу за дверь, толкнув ее плечом так, что она с глухим стуком ударяется о стену снаружи. В лицо сразу бьет холодный воздух, и я жадно втягиваю его, пытаясь вытеснить из себя тот жар и ту боль, которые поднялись внутри от одного слова. Ноги сами несут меня вниз по ступеням, и только на последней я на миг цепляюсь пальцами за перила, потому что грудь так стягивает, что дышать выходит через раз.

Меня накрывает его жалостью.

К людям.

К себе

Ко мне.

Ко всему, что он потерял.

Ко всему, что я теперь ношу в себе вместо него.

Глава 27

Селина

Следующие сутки в доме Агнес текли странно. После разговора в доме Рогнара я вернулась с чувством, что внутри меня разом открыли несколько старых ран, и каждая вдруг решила кровоточить отдельно.

Снаружи все оставалось обычным.

Элария с Адарисом почти не покидали отведенной им спальни наверху, проводя время наедине после целого века разлуки. Агнес сперва ворчала, поглядывая на лестницу и с показным недовольством бормотала, что эти двое, видимо, решили просто не попадаться ей на глаза. И все ее внимание переключилось на меня.

Я не была против. Пока Агнес гремела кастрюлями, заставляя меня перебирать яблоки, я могла отвлечься от тяжелых раздумий о Каине. О том, где он сейчас и что с ним. Удалось ли ему собрать людей? У меня даже мелькала мысль, что его могли схватить за подобные намерения — напасть на Веларрон и свергнуть короля. Знаю, что Каин не из тех, кто отступает, но теперь, когда в нем не осталось жалости, его действия могли стать еще более резкими и опасными. Эта мысль не давала мне покоя, заставляя сердце сжиматься в ледяных тисках каждый раз, когда я вспоминала его холодный взгляд перед уходом.

Вторую половину сегодняшнего дня я просидела у окна, завернувшись в плед, и листала тот самый дневник, который мы забрали у Рогнара, хотя честнее было бы сказать, что просто смотрела на страницы, не понимая написанного. А ближе к вечеру ко мне спустилась Элария.

Мы долго говорили о прошлом. О ней. Обо мне. И очень быстро разговор свернулся к слезам. Когда я впервые услышала от нее, как именно умер Адарис, и как на него упала ее слеза, у меня внутри что-то щелкнуло. Потому что это было слишком близко к тому, что случилось у меня с Каином. Мы начали сопоставлять это. Обе наши слезы были пролиты из боли потери. Обе упали на мертвые тела, которые после смерти не истлели, а остались застывшими в каком-то своем особом состоянии. И тогда мы пришли к выводу, что слеза эриды действительно обладала свойством, только оно не имело ничего общего с прямым воскрешением. Она удерживала тело в каком-то ледяном анабиозе, так же как сохраняются сами эриды после смерти. И если это действительно так, то люди не должны об этом узнать. Поэтому мы с Эларией сразу пообещали друг другу, что эта тайна останется между нами. Ни одному человеку. Ни одному эриду. Ни Агнес, при всей моей благодарности к ней. Ни Адарису, хотя он, наверное, и сам мог дойти до части этого. Ни тем более Рогнару, который сделал бы из такой правды оружие. Это знание было слишком опасным для нас.

Потом Элария заговорила о слиянии. О трех печатях — крови, души и тела. Я слушала ее и постепенно сопоставляла это с тем, что уже произошло между мной и Каином.

В ночь на острове Свода между нами была близость. А в тот день, когда Каин отпустил меня из темницы и дал свободу, он поцеловал меня и вместе с этим поцелуем я приняла его имфирион. Никогда прежде эриды не отдавали имфирион тому, у кого взяли, но тогда я, повинуясь какому-то внутреннему ощущению, очистила его внутри себя и вернула обратно, даже не задумываясь о том, что делаю. Все произошло само собой.

После той ночи чувства других постепенно стали для меня просто шумом, который я все еще слышала, но который больше не имел значения. Все внутри свелось только к одному — к необходимости найти Каина, вернуться к нему, быть рядом. Меня тянуло к этому мужчине через расстояние, смерти и всю войну.

Элария сказала, что без любви не было бы такой тяги. Мы бы просто чувствовали друг друга, просто знали, что второй жив, где он, в каком он состоянии, но не рвались бы навстречу с такой силой. И во всем этом оставалось только одно незавершенное — печать крови. Поставить ее значило привязать себя к Каину окончательно, стать зависимой от его имфириона, лишиться возможности принимать его от кого-то другого. Впрочем, я и сейчас уже не могла. Одна только мысль об этом вызывала внутри физическое отторжение. Сам Аль-риен для меня перестал быть просто способом насытиться, а стал чем-то слишком личным и тесно связанным с ним одним.

Я настолько сильно провалилась в собственные мысли, что не сразу замечаю, как Элария все это время смотрит на меня слишком внимательно, обнимая кружку с отваром обеими ладонями.

— Это, конечно, не мое дело, и я не знаю всего, что было между тобой и Рогнаром, — говорит она, делая небольшой глоток, — но ты не думала, что раз он извлекает имфирион из Лейны...

— ...может извлечь его из меня? Жалость Каина? — Заканчиваю я, уже чувствуя, как внутри все холодеет и тут же вспыхивает надеждой.

— Да, Селина. И ты можешь вернуть ее обратно.

Я опускаю взгляд и прижимаю ладонь к