Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Только Семён с места не сдвинулся. Ноги приросли к полу. Страх, о котором он потом никому не расскажет до конца жизни, сковал его так, что пальцы на руках стали холодными и тяжёлыми, как чугун.

Он смотрел на Лену и понимал, что сейчас надо шагнуть вперёд. Понимал умом. Но тело не двигалось.

Коровин Захар Петрович шагнул первым.

Старый фельдшер, всю сцену простоявший у двери и не проронивший ни единого слова, отлип от косяка, подошёл к Ордынской сзади и тяжело, без спешки положил свои большие ладони ей на плечи. Точно и спокойно. Так, как за тридцать лет клал руки на плечи десяткам родственников у реанимационных коек и десяткам коллег у столов.

Семён увидел, как расширяются глаза Коровина.

У Захара Петровича Искра была крохотная. Такая же, как у большинства фельдшеров, едва-едва достаточная для того, чтобы считать себя одарённым. Он никогда ей всерьёз не пользовался, потому что нечем было пользоваться. И сейчас Семён видел это глазами, не умом. Коровин отдавал через свои ладони всю эту крохотную Искру до последней капли.

Отдавал молча. С выражением лица, с каким сдают старшему товарищу последний патрон в перестрелке.

Ордынская дёрнулась под его руками. Дрожь чуть утихла, потом вернулась.

— Мало, — хрипло выдохнула Лена, не открывая глаз. — Мало, Захар Петрович… Фырк проваливается… меня тянет следом…

— Ещё, — сказал Коровин спокойно и нажал сильнее.

Его Искры больше не было. Он отдал всё. Теперь просто держал Лену за плечи.

У Семёна в груди что-то обожгло.

Он попытался шагнуть, но ноги не пошли.

А у двери, у самой створки, стояла Вероника.

Она всю сцену с появления Фырка простояла оцепеневшая, с прижатыми к груди ладонями. По лицу её текли слёзы, уже не замечаемые. Но в какой-то момент, когда Ордынская начала дрожать, Вероника моргнула. В её глазах Семён увидел тот самый фельдшерский рефлекс, который он много раз видел у неё в больнице: «меня позвали, я иду».

Шагнула вперёд.

— У меня почти нет Искры, — произнесла она на ходу. — Я простой фельдшер. У меня её едва-едва на порог мастерства. Но это Илья. И я его не брошу.

Она поравнялась с Ордынской. Схватила её за левый локоть, и фраза её, начатая в движении, оборвалась на полувдохе.

Вероника застыла.

Глаза её расширились, лицо приобрело то остановленное, стеклянное выражение, которое бывает у людей в глубокой медитации или на грани обморока. Она не падала, она стояла прямо, вцепившись в локоть Лены. Та Вероника, которую Семён знал: весёлая, тёплая, с чайником в руках она исчезла. Осталось тело, ставшее проводом.

И из этого провода Искра пошла в Ордынскую.

Семён видел перекачку ресурса собственными глазами. Свечение, которое до этой секунды еле мерцало под ладонями Лены, вдруг усилилось на порядок. Словно кто-то отвернул краник.

Дрожь Ордынской сбавила темп.

Тарасов матерился. Негромко, злобно, себе под нос. Он всё ещё стоял над койкой. Руки его, пять минут назад давившие на грудину Ильи, висели вдоль тела пустыми, бесполезными конечностями. Семён успел увидеть на его лице короткую, мгновенную борьбу: за-против, умом-эмоцией, протокол-правильно. Борьба закончилась в пользу второго.

Глеб Тарасов сплюнул в сторону.

— Массаж этому мертвецу всё равно как на камень сахарить, — бросил он в пустоту. — Толку — ноль. Илья, я за тобой.

Он обошёл койку, подошёл к Ордынской сзади, с противоположной стороны от Коровина и положил свои ладони ей на спину, между лопаток. Его лицо на долю секунды исказилось, тут же разгладилось и потеряло все краски. Глаза стали пустыми.

Ещё один провод.

Ордынская выгнулась под тремя ладонями. Коровина на плечах, Тарасова на спине, Вероника на локте. Свечение под её пальцами, лежавшими на груди Ильи, стало плотным и осязаемым. В этом свечении Семён впервые за всю сцену увидел нечто: тонкую, пульсирующую линию, уходящую куда-то вниз, сквозь грудь Ильи, сквозь пол. В никуда. В астрал. В тот самый ледник, о котором говорил Фырк.

И там, на другом конце этой линии, кто-то дёргался.

Тянул её, как рыбак тянет крупную рыбу на тонкой леске.

А леска истончалась.

Семён смотрел на всё это и чувствовал, как у него подкашиваются колени.

Четверо его друзей, учителей, коллег. Они стояли вокруг койки отдавая Искру, жизнь, кто сколько смог, в одну точку. А он, Семён Величко, лучший ученик Разумовского, как про него говорил сам Илья, стоял в двух шагах и не мог пошевелиться.

Он развернулся.

Зиновьева стояла у мониторного стола. Её лицо было белым, как лист в принтере, а зрачки с чёрными точками на радужке. Она вцепилась обеими руками в край стола. Костяшки её пальцев белели так, что, казалось, сейчас прорвут кожу.

Она смотрела на происходящее у койки и не двигалась.

— Саша, — произнёс Семён. Голос у него был свой, но чужой одновременно. Глухой, чужой, прорезавшийся через пересохшее горло. — Саша, ты нам тоже нужна.

— Я не могу, — отозвалась Зиновьева шёпотом. — Семён. Кто-то должен следить за показателями.

— Какими⁈ — Семён развернулся к монитору и ткнул пальцем в изолинию. — Вот этими, что ли⁈ Эти показатели в гроб показывают уже две минуты! За чем ты следишь, Саша⁈ За тем, как он умирает⁈

— Если мы все отключимся, — Зиновьева говорила быстро, сбивчиво, и в её обычно ровном аналитическом голосе прорезались истерические нотки. Если мы все одновременно уйдём в астрал, а там что-то не так… если мы не вернёмся… Семён, ты понимаешь? Мы все, вся команда, в одной палате, без страховки! Если мы все останемся там, а Илья не вытянется, — кто вернёт нас⁈ Кто? Никого не будет!

Семён смотрел на неё и впервые в жизни, за все время работы с ней, он увидел, что Александра Зиновьева боится.

Боится по-настоящему. Боится за себя.

И что-то в нём, молодом, краснеющем при старших коллегах Семёне Величко, ординаторе первого года, всю жизнь старавшемся не высовываться, что-то в нём щёлкнуло и переломилось.

— Там, — произнёс он, — там Фырк сейчас продирается сквозь небытие. Ты понимаешь, Саша, что такое «небытие»? Это место, где нет ничего. Где трёхсотлетний дух боится остаться навсегда. И он туда полез, потому что больше некому! Там Лена отдаёт себя, чтобы его вытащить! Там Коровин вылил всю свою Искру, всю, понимаешь, до капли, а у него её напёрсток! Там Вероника, у которой этой Искры почти нет, стоит проводом! Там Тарасов, матерый хирург, отказался от массажа,