Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

«Я был о тебе лучшего мнения, Саша», — он вспомнил свои слова, и стало стыдно. Не за сказанное. За то, что был готов списать её со счетов до того, как она приняла решение.

— Работай, лекарь, — проскрипел Фырк с груди Ильи. — Дамочка первая. Без неё ты тут и до обеда не справишься.

Семён кивнул и опустился на колени рядом с Ордынской.

Искры у него самого почти не оставалось. Он чувствовал пустоту в центре груди, на том месте, где обычно мягко пульсировал внутренний источник. Но простейшая фельдшерская наука: поднять голову, проверить дыхание, нашатырь под нос. Она работала и без Искры.

Он сбегал к шкафчику, принёс аммиачную ампулу, свернул ватку, открыл. Поднёс к носу Лены.

Ордынская дёрнулась. Резко, всем телом. Закашлялась. Открыла глаза.

Сначала совсем мутные. Потом чуть прояснились. Она посмотрела на Семёна и не узнала. Потом узнала. И первым её вопросом, произнесенным через пересохшие губы, было:

— Фырк? Где Фырк?

— На Илье, — ответил Семён тихо. — Живой. Илья — живой.

Лена закрыла глаза. По виску её покатилась слеза, смешиваясь с засохшей кровью.

— Слава небесам, выдохнула она.

— Лежи, — Семён подложил ей под голову свёрнутый халат, взятый со стула. — Лежи, Лена. Отдохни. Сейчас остальных подниму.

Следующими пришли в себя Коровин и Вероника. Почти одновременно. Старый фельдшер чуть раньше, девушка на минуту позже. Коровин поморщился, потёр лоб, увидел Илью, увидел монитор, Фырка на груди пациента. Молча, тяжело кивнул, будто признавая результат, и с трудом поднялся.

Вероника пришла в себя с криком. Коротким, сиплым — «Илюша!» — и попыталась рвануться к кровати, но Коровин, уже стоявший на ногах, мягко её перехватил.

— Тише, девочка. Живой. Вон монитор, посмотри.

Вероника посмотрела. Пальцы её задрожали на губах.

Вдвоем, шатающиеся, но уже живые Коровин и Вероника принялись помогать Семёну откачивать хирургов.

Тарасов очнулся с матом. Короткий, заковыристый матерный загиб первым вырвался из пересохшего горла. Только потом Глеб разлепил глаза, обвёл палату мутным взглядом, увидел живой монитор и коротко выдохнул.

— Жив, — констатировал он. — Чёрт. А я уж думал…

— Все думали, — сказал Коровин.

Зиновьеву откачивали дольше всех. Она была бледнее прочих. Видимо, прыгнула в канал последней. Взяла на себя то, что взять уже не могла. Семён держал её руку, считал пульс, прикладывал к носу вату с нашатырём, массировал мочки ушей.

Когда Зиновьева открыла глаза, первое, что она сделала: посмотрела на Семёна. Прямо, не отводя взгляда.

Губы её шевельнулись.

— Прости, — беззвучно, одними губами.

Семён помотал головой.

— Ты пошла, — ответил он так же тихо. — Это главное. Прости и ты.

Она кивнула. Медленно, еле-еле.

Команда обессиленная сидела на кафельном полу палаты, прислонившись кто к чему: Ордынская к ножке койки, Вероника к Коровину, Тарасов к стене, Зиновьева к тумбочке с мониторами.

Все белые и с пустыми глазами. Все дышат через раз.

И каждый, живой.

Фырк сполз с груди Ильи.

Не слетел. Сил не хватало на полёт, а именно сполз. Перевалился боком через край кардиодатчика, спустился по простыне, упал на пол с глухим «ох», встряхнулся, распушил опалённую шерсть и, переставляя лапки как подгулявший пьяница, подковылял к Ордынской.

Лена сидела привалившись к койке, с закрытыми глазами и тихо дышала. Фырк поднялся на задние лапки, оперся передними о её колено и посмотрел снизу вверх в её лицо.

— Дамочка, — произнёс он, и в хриплом голосе его впервые за всё явление прорезалось что-то тёплое, почти нежное, — если бы не ты, я бы там с концами остался. Честно говорю. Моя могилка была бы на границе ледника. Лежал бы я там до конца времён и было бы мне очень неуютно. А двуногий сдох бы тут, на койке, без меня.

Ордынская открыла глаза. Слабо улыбнулась.

— Я не могла тебя удержать, — прошептала она. В какой-то момент, на полпути, может, на двух третях, я поняла, что не справляюсь. Что меня саму уже тянет туда. Я падала следом за тобой, Фырк. Я чувствовала, как леденеют пальцы. А потом… — Она помолчала, собираясь с силами. — Потом стало больше сил. Не знаю откуда. Стало легче тянуть. И ты вырвался. И финальным толчком, тем самым, который нужен был, ты пробил лёд.

Она медленно оглядела палату. Каждого отдельным взглядом, задержавшимся на секунду.

— Это были вы, да? — спросила она тихо.

Коровин тяжело, устало кивнул.

— Отдали, что смогли, дочка, — ответил старый фельдшер. Все.

Лена медленно опустила голову и закрыла лицо руками. Плечи её задрожали. Не от Искры. От обычных человеческих слёз. Фырк остался стоять у её колена. Не трогая и не требуя внимания. Просто составляя компанию.

Потом, с усилием, бурундук взлетел.

Невысоко, на полметра над полом. Его крылья тяжело махали. Но он всё-таки поднялся, облетел круг над лежащими и сидящими на кафеле людьми, и глаза его задержались по очереди на каждом.

— Спасибо вам, — произнёс он в воздух. — Всем. Вы спасли двуногого. Вы не дали ему уйти, когда у меня не хватало сил держать. Вы отдали, кто сколько мог, а кто не мог, всё равно отдал. Я триста лет среди людей живу и такого не видел. — Он замолчал на секунду, потом добавил тише: — Но без этой девчонки, — крылья его качнулись в сторону Ордынской, — ни я, ни двуногий бы с вами не пили больше чай.

Фырк медленно спустился обратно. Сел на колени к Ордынской, сложил крылья и замер.

Лена слабо провела рукой по опалённой голове. Осторожно погладила, чтобы не задеть обожжённое.

— Ты тоже отдыхай, — прошептала она.

Фырк фыркнул и закрыл глаза.

Тарасов первым поднял голову к часам над дверью.

Он сидел, привалившись к стене, с вытянутыми ногами, и в какой-то момент глаза его ушли вверх, к циферблату. Семён тоже посмотрел. Часы показывали без семнадцати минут три.

Глеб попытался подсчитать в уме, потом сдался и произнёс вслух:

— Двенадцать минут.

Все повернулись к нему.

— Двенадцать минут, — повторил Тарасов тяжело. — От того момента, как на мониторе пошла изолиния, и до того, как вы, товарищи, вернулись с того света. Двенадцать минут заняла эта наша операция. Я засёк, когда ещё качал массаж.

Семён покачал головой. За двенадцать минут шестеро взрослых профессиональных людей, включая одного трёхсотлетнего духа, успели пережить больше, чем обычный человек