Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

потому что понял, что массаж сейчас пустая трата времени, и лёг в канал сам! Там наши все! А ты стоишь у монитора и говоришь мне про показатели⁈ А если им не хватит, Саша⁈ Если не хватит именно твоей капли силы⁈

Зиновьева вжала голову в плечи.

Губы её побелели. Она прикусила нижнюю до крови. Семён увидел, как выступила тёмная бусина на растрескавшейся от усталости коже.

— Я боюсь, — произнесла она сквозь стиснутые зубы. Семён, я боюсь.

— Ты не одна такая, — отрезал он. — Я тоже. Лена тоже боялась. Все они. Только они шагнули, сейчас я сделаю тоже. ты следом…

— Я… я не могу. Понимаешь? Тело меня не пускает.

— Тогда послушай меня. — Семён шагнул к ней, и в его собственном голосе прорезался металл, какого он никогда раньше у себя не слышал, но, видно, этот металл жил в нём где-то глубоко, ждал момента. — Ты точно сможешь потом жить с этим? С тем, что пятеро пошли, а ты стояла у монитора и смотрела на проклятую изолинию? Ты точно сможешь, Саша, утром прийти в свой центр, в свой рабочий кабинет, и диагностировать чьи-то анализы, зная, что Илья Разумовский, который сделал твою карьеру и твою команду, умер, пока ты стояла рядом и считала его пульс⁈ Ты сможешь с этим жить⁈

Зиновьева не ответила.

У неё тряслись руки.

И Семён понял, что его слова до неё не пробьются. Что страх у неё сидит глубже совести, глубже инстинкта самосохранения. Там, в тех тёмных глубинах, где у каждого человека лежат его самые личные демоны.

Он смотрел на неё ещё секунду. А потом, устало, почти с отвращением произнёс:

— Я был о тебе лучшего мнения, Саша.

И развернулся.

Шагнул к койке широким, решительным шагом, которого сам от себя не ожидал. Обошёл Тарасова, обошёл Веронику, поднырнул под плечо Коровину и положил обе свои ладони прямо на ладони Лены сверху. Накрыв её дрожащие пальцы своими.

Вспышка боли пошла с подушечек в локти, потом в плечи и в грудь. Семёну показалось, что у него одновременно сводит все мышцы сразу, что у него разом высасывают что-то очень важное, что невозможно назвать словами.

Он успел ещё подумать: «Это очень, очень больно», и темнота схлопнулась.

Мгновенно. Без плавного перехода. Как выключатель щёлкнул.

В сознание Семён возвращался через холод.

Холодный был затылок и правая щека. Холодный воздух входил в ноздри. Каждый вдох отдавался острой болью в висках. Во рту стоял густой, плотный металлический вкус, от которого хотелось сплюнуть, и он сплюнул, не открывая глаз на что-то твёрдое и гладкое под щекой.

Кафель.

Он лежит на кафеле. На полу палаты.

Семён с усилием разомкнул веки. Мир поплыл. Сначала размыто, потом чуть ярче. Над головой гудел люминесцентный плафон. Где-то совсем близко, в ухе, пищал монитор. Равномерно, спокойно, ритмично.

Пищал, а не выл.

Пищал.

Пищал!

Семён резко сел. Голова ответила таким взрывом боли, что на секунду он зажмурился и чуть не упал обратно. Но взял себя в руки, сжал зубы, упёрся ладонью в пол и поднялся. Сначала на четвереньки, потом на колени и на ноги. Ноги подогнулись, он схватился за край кровати.

Монитор.

Семён, не отрывая руки от кровати, развернул голову к экрану.

Зелёная на чёрном фоне шла ровной, здоровой синусоидой. Зубец P, комплекс QRS, зубец T. Все на своих местах, все нормальной амплитуды, все с правильной частотой.

«Пульс 85. Давление 110/70. Сатурация 97%.»

Живой.

Илья Разумовский жив.

У Семёна внутри в ответ на эти цифры что-то взорвалось. Не радостью, а той оглушающей волной, которая обрушивается на хирурга в первую секунду после успешной операции, когда пациент задышал сам, и ты понимаешь, что выдержал.

Он оторвал взгляд от монитора и посмотрел на койку.

Илья лежал на спине. Лицо по-прежнему бледное, с тенями в глазницах, но уже не восковое, а живое. Грудь ритмично поднималась и опускалась. Губы едва заметно шевельнулись. На его груди, прямо в центре, между электродами кардиомонитора, сидел Фырк.

Материальный. Видимый. Крупный бурундук, только шерстка у него вдоль правого бока была подпалена, словно пробежал через огонь. Теперь по серому шла чёрная подпалина с запахом горелого меха. Перьевые крылья висели вдоль тела, почти прозрачные от усталости. Он тяжело и шумно дышал. С отчётливым посвистыванием в ноздрях.

Фырк медленно, с трудом повернул голову и посмотрел на Семёна.

— О, очнулся, — произнёс он. Голос его был хриплым, еле слышным, — Ну что, лекарь, как спалось на полу?

Семён открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Илья, — выдавил он. — Как… как он?

Фырк поднял переднюю лапку и почесал подпалённое ухо. Движение вышло неловким, лапка дрожала.

— Я его нашёл, — произнёс бурундук медленно. — И не нашёл одновременно.

— Это как?

— А вот так. — Фырк опустил лапку. — Мотор завёлся, сам видишь. Сердце стукает, лёгкие сопят, кровь бежит. Двуногий живой. Но живой не до конца, лекарь. Не до конца. Там у него внутри… — бурундук замолчал, будто подбирая слова. — Там у него внутри ещё не всё домой вернулось. Но об этом потом. Приводи остальных в чувство. Они подыхают там на полу, пока ты на меня таращишься.

Семён резко обернулся.

И только тогда увидел картину целиком.

На кафеле, полукругом вокруг койки, лежало пятеро.

Ордынская: ближе всех к кровати, у изголовья, рухнула на спину. Голова её была запрокинута, волосы разметались, а из обеих ноздрей, из угла рта и из уголков глаз засохли тёмные подтёки крови. Лицо белое, губы синие. Грудь еле поднималась.

Вероника: боком, свернувшись в неловкой позе, уткнувшись щекой в пол. Рука её по-прежнему сжимала воздух. Ту точку, где минуту назад был локоть Лены. Лицо, белее простыни. Пальцы подрагивали мелко.

Коровин — сидя, привалившись к ножке койки, тяжёлой своей спиной. Голова запрокинута, глаза закрыты, рот приоткрыт. Тарасов — ничком, тяжелый, неподвижный головой в сторону окна. Кулаки сжаты, как будто он и в обмороке продолжал бороться.

Семён моргнул, не веря глазам. Рядом с Тарасовым, лицом к Ордынской, лежала Зиновьева.

Александра Зиновьева. В белом халате, с растрепавшейся косой, с полубелым-полусерым лицом. Одной рукой она цеплялась за ножку кровати, другой касалась Тарасова за предплечье. Словно в последнюю секунду, перед тем как потерять сознание, успела подключиться к цепи.

Значит, пошла. Шагнула всё-таки. В самую последнюю секунду, когда Семён уже развернулся к ней спиной. Переломила страх, подключилась.

Внутри