В холод - Нелл Уайт-Смит

Пришла очередь для нашей пары выйти, и мы переступили порог вечной зимы. Прошли недолгий путь до мортуария и там заняли свои места в полукруге. В его центре шестеро мужчин держали заменяющий гроб ящик. Поскольку мастер Рейхар сейчас на вылете, церемонию вела мастерица Трайнтринн, хозяйка Сестры Восхода, дирижабля, к которому принадлежала и я. Это делало церемонию более личной для меня. Какой-то репликой в моем долгом диалоге с Белой Тишиной.

Я подняла глаза наверх, глядя сквозь защитные очки на бессолнечное белесое небо. В здешних экстремальных широтах никак нельзя увидеть солнце, но пульсирует его свет. Для меня этот свет, льющийся с небес без какой-либо причины, казался частью огромной метафоры края земли как самого миротворчества.

Там, далеко, у границы с Хаосом, огромные, похожие на локомотивы Машины Творения отнимают первородное вещество у Врага, безусловно агрессивной среды, жившей еще до существования мира и желающей уничтожить его, если только коснется. Отнятое первородное вещество обладает огромной плотностью. Оно транспортируется в мир и там превращается в материю, какой мы ее знаем. Иными словами, где-то и когда-то существовал план, по которому создавался мир. По которому он замкнут в кольцо.

Изначально мировое кольцо не имело суши, но, черпая материю из Хаоса, оно разрасталось, и однажды по нему расползлись океаны. Земные слои между внешней и внутренней границей мирового кольца множились, их структура усложнялась, внешние пласты земли сталкивались, поднимая вверх горы, вода прорывалась наружу, изливаясь реками, наполняя озера.

Ветры… Когда-то мировое кольцо было маленьким. Настолько маленьким, что в нем не существовало перепадов давления, способных родить ветра. Ветров не существовало, их еще не изобрели, вы чувствуете? Когда-то у мира существовал план. Но смерть, память и время украли планы. Они создали из них нечто новое, нечто особенное, дав голос самой земле. Позволив ей творить себя особенной, как никто из механиков мира не научился бы. И я хотела с ней говорить. Всегда хотела. Я пришла, чтобы ее выслушать.

Последняя пара наших коллег подошла, и вперед выступила мастерица Трайнтринн.

— Мы пришли сюда, зная, что кто-то из нас вернется домой только на руках наших коллег. Но мы присягнули делу. Ему мы посвятили жизни. Любая жизнь бессмысленна, если смерть не прервет ее в пути к новой цели, как это произошло с нашим другом, товарищем и коллегой, 823746 Трайтлоком. Он хотел понять эту землю. Он хотел понять эти льды. И, мне кажется, он услышал их особенным образом. Так, даст Сотворитель, однажды услышим эту землю и мы.

Она ненадолго умолкла, как бы погрузившись в размышления, чуть опустили головы мы все. Все, кроме одного механоида. На него я против воли бросила короткий испытывающий взгляд. Он стоял прямо. И я знала, что он ухмыляется под плотным, закрывающим лицо вязаным шлемом. Я знала, что он испытывает прилив густой самодовольной гордости, видела это в осанке и положении заложенных за спину рук. Я поспешила отвести от него взгляд.

Снег. Снег может многое мне рассказать.

А лед — рассказать еще больше.

Я выслушаю эту землю, я выведаю ее тайны. И этот человек ничего не сделает со мной плохого. Он никак не помешает мне.

— Придя сюда, каждый из нас взял на себя обязательства исследовать льды Белой Тишины. Придя сюда, мы дали клятву стойкости. Клятву любознательности и силы. Клятву продвинуться дальше и открыть тайны этого места. Прислушайтесь к своим сердцам: с нами благословение еще одного механоида, доказавшего, что это достойная цель наших жизней.

Показывая, что речь ее закончена, мастерица повернулась лицом к гробу, отдав своим движением сигнал для того, чтобы тело занесли в мортуарий. В полной тишине, прерванной лишь ненадолго гулким в пустом помещении звуком, с которым ящик встал на полку, тело разместили на нумерованном месте. Затем живые покинули мортуарий, и госпожа Трайнтринн запечатала вход ма́стерской печатью. Сломать ее нам предстояло только перед нашим возвращением. Этим символом она обещала будущему, что случившаяся смерть — последняя.

Затем мы разошлись по очереди, каждый отправляясь в то или иное здание базового лагеря для обычной своей работы. Моя — теперь только моя — лаборатория располагалась в главном корпусе, куда я и вернулась плечом к плечу с тем же коллегой. Я не знала его. Я не знала его имени, но отныне нас связывало общее тяжелое воспоминание.

Когда я оказалась внутри, мужчина, отказавшийся опустить голову на похоронах, уже стянул с себя шапку-шлем, выпустив наружу седые, но по-прежнему густые бакенбарды, и громко говорил, подняв вверх руки:

— …почтить память нашего павшего товарища, собравшись вместе! Проходите и занимайте места! Пожалуйста! Угощаю, конечно же, я!

Услышав настолько незамаскированный призыв к нарушению дисциплины, я замерла, коснувшись края капюшона. К счастью, вскоре за мной в здание вошла мастерица Трайнтринн. Ей надлежало приходить к месту похорон первой и последней его покидать. Услышав речь возмутителя спокойствия, она не стала терпеть развязного поведения и сразу направилась к нему. Перед ней тут же расступились присутствующие.

— Прерывать рабочий день по личным причинам, пусть это и скорбь, недопустимо. Прошу всех немедленно вернуться к запланированным задачам.

Механоиды вокруг начали быстро расходиться, очевидно почувствовав облегчение.

На месте остался только этот мужчина. Поза его, если к ней присмотреться, не была вызывающей, но казалось, что сам воздух сгущается и темнеет вокруг его тела, а взгляд его серо-голубых глаз прожигает госпожу Трайнтринн насквозь. Впрочем, ее не пронять этим. Холодно она закончила свое распоряжение:

— Приказ касается и вас, господин Найлок, если, конечно, вы сумеете найти себе здесь дело.

— За судьбу мою не беспокойтесь, моя мастерица, — улыбнулся он, и, не удержавшись, я поморщилась от его улыбки, до того она показалась злой.

Секунду они скрещивали взгляды, затем он повернулся и пошел в сторону склада теплой одежды первым, наигранно уступая хозяйке дирижабля победу в споре, которую в душе оставил, без всякого сомнения, за собой.

— Напомните мне, госпожа Лейнаарр, как он вообще попал в эту экспедицию? — вздохнула мастерица, расстегивая ремень на куртке.

Ее вопрос был, безусловно, риторическим, но я не смогла промолчать, на меня слишком давил моральный груз:

— Он мой отец.

Хозяйка дирижабля внимательно на меня посмотрела, и я продолжила быстро:

— Он продал собственное колесное предприятие и вложил все, что нажил сам и поколения высоких мастеров до него, в эту экспедицию. Он поставил единственное условие — личное присутствие здесь.

— Господин Найлок всегда слыл эксцентричной личностью. Тем и прославился. О его спонсорском взносе я знаю, но о