Синдром героя - Василий Анатольевич Криптонов

«Ладно, сука, — подумал Его Величество в адрес белодолского чиновника. — Переиграл. Один-ноль». И подписал указ о создании нового дворянского рода — Прощелыгиных. Понадеявшись, что род этот как-нибудь там, в Сибири, и сгинет, не снискав известности.

Отрок Звездомир до совершеннолетия походил в церковно-приходскую школу, потом поступил в академию, где наибольшие таланты проявил в зельеварении. Охмурил психокинетичку и поставил её родителей перед свершившимися фактами. Указав на круглеющий живот своей избранницы, он сказал, что жизнь такова и больше никакова. Женился, получил хорошее приданное, всё почти промотал, нажил сына и дочку. Дочка нам особенно не интересна, а сын в точности повторил судьбу отца и… В общем, в итоге всех этих безумно интересных событий бедный и злой Акакий Прощелыгин сбежал из психиатрической клиники, пропал на несколько месяцев и вдруг осенью сего года начал подавать магические признаки существования в человеческом мире. Признаки эти засекла Диль, которая по моей просьбе время от времени мониторила эфир на предмет Прощелыгина и Старцевых. А потом — донесла мне.

— Где? — спросил я.

— В доме, где живёт с мужем сестра Прощелыгина. Это деревенька на правом берегу. Но есть сложность.

— Какая?

— Дом очень сильно, мастерски заговорён, я туда попасть не сумею. Даже если ты туда войдёшь — то без меня. Внутри ты будешь как будто совсем без фамильяра.

— Ищи дурака — входить туда на таких условиях.

— Тоже думаю, что это неоправданный риск. Я могу установить слежку.

— Ну… Ну, последи, пока не позову. Других мыслей всё равно нет. Давай, лети, Танька идёт. И если энергия будет заканчиваться — ты тоже возвращайся, накормлю!

— Да, хозяин.

* * *

Утром в академии начались перемены. В мой кабинет ворвалась без стука Янина Лобзиковна и воскликнула:

— Это вы⁈

— Вопрос сей сложный и философский, — осторожно ответил я. — Что такое «я» вообще? Совокупность разнообразных психических процессов, которые двух мгновений за всю человеческую жизнь не бывают одинаковыми, да самоосознание, которое изрядную часть жизни у нас попросту отсутствует в виду как минимум сна…

— Это вы надоумили Фёдора Игнатьевича назначить меня секретарём⁈

— Ах, вот вы о чём… Тут — да, каюсь, было.

— Зачем⁈

— Так совпало, что Фёдору Игнатьевичу был нужен секретарь, а у меня на примете был хороший человек, обладающим, как мне казалось, всеми необходимыми компетенциями для означенной должности.

Янина Лобзиковна всхлипнула.

— Если это такая проблема, я всегда могу убедить Фёдора Игнатьевича обратно…

— Нет, вы не понимаете… Я… Я никогда не думала даже, что стану библиотекарем, а тут…

— Ах, да бросьте вы! Вот я вам сейчас чайку организую, сам как раз собирался. Садитесь в шезлонг, прекрасен он. Дышите глубоко.

— Вы просто не понимаете, Александр Николаевич, как много делаете для людей. И все мы боимся только одного. Ну как вам надоест? Ну как вы уйдёте однажды? И что тогда? Вылетим мы, посыпемся, как осенние листья…

— Жизнь, госпожа Янина Лобзиковна, устроена так, что что-то в ней человеку подвластно, что-то нет. То, что подвластно, нужно устраивать хорошо, а с тем, что неподвластно, остаётся лишь смириться. И совсем уж никуда не годится — горевать из-за того, что только когда-нибудь может быть. Мы, например, все смертны, кроме государя нашего императора, да продлятся вечность дни его на троне. Что же теперь из-за этого — кручиниться всю жизнь? Вот, берите чашку, пейте, только осторожно, горячий.

— Спасибо. Я не знаю, как вас благодарить.

— Вовсе никак не надо. Просто когда у вас появится возможность сделать добро хорошему человеку — вы эту возможность не упустите.

Посиделки наши закончились довольно быстро. Стукнув в дверь, в кабинет заглянула злая Кунгурцева и, увидев мою гостью, сказала:

— Ну, так и думала. Госпожа Кузнецова, извольте, пожалуйста, приступить к исполнению служебных обязанностей! Александр Николаевич, а вы, пожалуйста, прекращайте лапсердачить сотрудников!

— Я бы ввязался с вами в ожесточённую дискуссию, госпожа Кунгурцева, однако вы подарили мне новое, доселе не испробованное значение столь любимого мною слова, и за это я великодушно дарю вам не только победу в несостоявшейся баталии, но и самое Янину Лобзиковну Кузнецову.

— Ах, спасибо за ваше великодушие! Идёмте, госпожа Кузнецова.

— Сильно только сразу не наседайте, позвольте человеку освоиться на новом месте.

— Не беспокойтесь, Александр Николаевич, мы уж как-нибудь разберёмся, заверяю вас.

Оставшись в одиночестве, я сварганил себе чашку магического кофе, взял лист бумаги и написал на нём приблизительный список дел. Потом расставил дела в порядке приоритетов. Вышло странно. Летающий гроб — номер один, однозначно. Танькина конфронтация с родительским комитетом — тоже. Ну вот, «Посидеть в шезлонге, представляя крики чаек» — это можно на второе место спустить, ладно, завтра посижу. И всё равно выходит так, что надо два дела одновременно делать. Ох, ещё и преподавание ведь.

— Так вот, крутишься-крутишься всю жизнь, — пожаловался я пустому кабинету. — Все вокруг взрослеют, становятся деловыми. На работы устраиваются, женятся… Мне нужен новый компаньон для приключений.

* * *

— Почему вы решили, будто бы я целыми днями бездельничаю и только мечтаю, чтобы стать вашим компаньоном для приключений, Александр Николаевич?

— Что вы, Фадей Фадеевич, у меня и мыслей таких не было. Я просто понадеялся, что вы мне поможете в одном деле, которым вы и сами, кстати говоря, интересовались.

— Это каким же делом я интересовался? — вздохнул господин Жидкий, нехотя мне уступая.

— Ну вот, смотрите. Это список людей, которые в девяностые ремонтировали кабинет декана стихийной магии, тогда ещё не декана. При их участии — или уж, по крайней мере, не без их ведома — там был замурован гроб, ныне терроризирующий академию. Вы — представитель власти, наверняка сможете поспособствовать. Есть же какие-то архивы, переписи, я не знаю…

Со скептической мордой лица господин Жидкий взял листок со списком и пробежал взглядом по строчкам. Уже приоткрыл было рот, чтобы послать меня в сад, но осёкся и вчитался внимательнее.

— Мне нравится ваш взгляд, — подбодрил я его. — Теперь выдайте какой-нибудь крючочек, пусть даже самый захудалый, чтобы понятно сделалось, за что цепляться дальше.

— Вы сами-то читали список?

— Проглядел.

— Вот здесь не споткнулись?

— Где? «Дмитриев Пётр Денисович, плотник»?

— Именно.

— Помилосердствуйте… Вы что, хотите сказать…

— Вам история Порфирия Петровича в общих чертах известна?

— Беспризорником был, пока не подружился с Серебряковым вроде…

— Ну вот имя человека, трудами которого он беспризорником и сделался. Вряд ли у господина Дмитриева сохранились тёплые чувства к отцу, но если уж откуда и начинать его искать — так это отсюда. А теперь потрудитесь освободить кабинет, я тут всё-таки