Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов

подозреваемых, всю добычу, которую они получили, включая деньги от продажи вещей, вкладывали в гостиницу – конюшню отремонтировали, новый сарай поставили. Вполне возможно, что и не врут. В банк запрос делал, ответили, что счетов у супругов Кошелевых не имеется.

– Все, что нашли, все в казну сдали, – ответил я. – Да и откуда сокровищам быть?

Ираида Алексеевна, посмотрев на меня слегка снисходительно, сказала:

– Люди-то говорят, что хозяйка с мужем да с работником по ночам на большую дорогу выходили. А люди зря говорить не станут. Сколько они ограбили – один господь ведает. Все награбленное – и деньги, и сокровища – в землю прятали. А вас они за нос водили, нарочно не те места указывали. Кто же станет клад далеко от дома прятать?

– И где они спрятали?

– О, господин следователь, так я вам и скажу! – засмеялась Ираида. – Ищут уже, братья Суздалевы весь огород у гостиницы перекопали.

– Так зима же? – удивился я. – Хотя бы весны дождались, как земля прогреется, тогда бы и копали.

– По весне-то все копать пойдут, чего ждать? – хмыкнула Марья Ивановна.

– Уже нашли чего-нибудь?

– Пока нет, но ищут.

– А почему в огороде? – хмыкнул я. – Не под амбарами, не под конюшней?

– Там тоже ищут. Под амбаром Федотов копает, под конюшней – Щеголевы. Они поначалу-то все подрались, потом жребий бросили – разыграли, кому где копать.

– В гостинице городовой поставлен, чтобы охранять. Он-то куда смотрит? – недоумевал я.

Ну да, там же Смирнов стоит. Его территория.

– Городовой-то тоже клад ищет. Но он самый хитрый – в самой гостинице ищет, никого не пускает.

Ё-моё! Череповецкий городовой!

Глава седьмая. Разные женщины

Проснулся, напился чаю с остатками матушкиных яств. Заутреню, разумеется, проспал. Понятно, понадеялся на будильник, а часы завести забыл. Заболтался вчера с бабульками.

Решил, что начну сейчас мыть посуду, делать уборку, а вместо этого отправился на службу. Праздники закончились, у меня еще пара отпускных дней, но что дома-то делать?

Пошел докладывать председателю суда о своем прибытии, поздравил Николая Викентьевича со всеми минувшими праздниками. Думал, что на этом официальная часть закончена, сейчас отправлюсь в полицию, потом загляну в гимназию. Занятия, как успел выяснить, начались, значит, Леночка с началом большой перемены наверняка станет посматривать из оконца. Надеюсь, за две с небольшим недели не успела меня разлюбить?

– Иван Александрович, есть одно дело, – сказал Лентовский. – Я бы сказал – очень странное и деликатное.

Украдкой кинув взгляд на часы – все пока успеваю, – изобразил полное внимание.

– Ко мне за помощью обратилась Любовь Кирилловна Зуева. Не слышали?

Пожал плечами. Мне это имя ни о чем не говорило.

– Да, разумеется, вы ее не знаете, да и я познакомился только позавчера. Любовь Кирилловна была гувернанткой у Ильи Николаевича Сомова – младшего сына нашего предводителя дворянства. С ее слов – три года служила верой и правдой, учила мальчика арифметике, русскому языку, готовила его к гимназии, а на Рождество ее обвинили в краже и выгнали из дома. Разумеется, никаких рекомендаций не дали. Мадемуазель Зуева требует, чтобы окружной суд доказал ее невиновность. И она подала официальную жалобу.

Лентовский достал из бювара бумагу, уже с печатью канцелярии и номером регистрации, протянул мне.

Да, официальная жалоба. Зуева Любовь Кирилловна, двадцати семи лет, дворянка, православного вероисповедания, просит разобраться в том, что ее облыжно обвинили в совершении кражи золотого кольца. Это кольцо было найдено под ее постелью. Но она ничего не крала, уверена, что кольцо ей подкинули. Если г-н Сомов считает, что она виновна – пусть привлечет к суду. Но так как она невиновна, то Сомов обязан принести ей свои извинения, выдать жалованье за последние два месяца и дать положительные рекомендации, потому что за три года нареканий на нее не было.

– А разве Зуева не должна попросту обратиться в гражданский суд, написать иск о защите своей чести и достоинства? – беспомощно спросил я, не слишком-то уверенный, а есть ли такая статья в Уголовном уложении империи. Если и есть, то как она сформулирована? Я же не присяжный поверенный, чтобы такие тонкости знать. И у самого пока руки не доходили изучить. Но отчего-то казалось, что в моем мире таким делом не стали бы заниматься ни полиция, ни прокуратура. В лучшем случае написали бы отказной материал.

– Да какой иск? – хмыкнул Лентовский. – Сомов не обращался в полицию, не подавал официальной жалобы на свою гувернантку. То есть – он ее ни в чем не обвинял. Чисто формально придраться не к чему. За клевету можно привлечь к ответственности, если клевета высказана публично или напечатана в газете. Но даже в этом случае доказать бывает очень сложно. А Николай Сергеевич публично никого не оскорблял, все решил по-домашнему. Если он и сказал что-то неприятное, то без свидетелей. Выгнал Любовь Кирилловну, вот и все. Очень обидно, а кроме того, без рекомендаций с прежнего места службы гувернантку больше никто не возьмет.

В гувернантки дворянки идут от большой нужды. Жить в чужом доме, учить уму-разуму хозяйского ребенка – это хуже, чем работать земской учительницей. Хотя кто его знает? Бывают такие гувернантки, что всем довольны, семьи разбивают, за хозяев замуж выходят.

– М-да, любопытный случай, – протянул я. – Но пока понять не могу – является ли это делом судебного следователя.

– Вот это вам и решать, – хмыкнул председатель суда. – Вы лицо процессуально независимое, я вам приказать не имею права, задумаете дело открыть – открывайте, проводите следствие. Нет – никто вам и слова поперек не скажет. В данном случае я только посредник. Не хотел, чтобы жалоба лежала в канцелярии.

– А ваше личное мнение?

– Я юрист, а не психолог и не священник. Верю лишь фактам. Но что-то мне подсказывает, что барышня невиновна. На моей памяти, я в судах уже больше сорока лет обретаюсь, много чего было. Частенько хозяева прислугу в кражах обвиняли – и деньги воровали, и украшения. И несправедливо обвиняли, но чаще всего – справедливо. Одна экономка у своего барина всю мебель вывезла, а доказать ничего не смогли. В паре случаев обвинения подтверждались – свидетели находились или вещи украденные, прислуга сознавалась, но чаще всего доказать факт совершения преступления невозможно. Вещей ворованных нет, свидетелей нет, прислуга, если она виновна, ни за что в преступлении не сознается. Как вы изволите выражаться – глухарь. Но чтобы гувернантка, которую хозяева обвинили в краже, явилась в суд и потребовала расследовать преступление, в котором ее обвиняют, – такого не упомню.

Лентовский с сочувствием посмотрел