Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов

Дверь все-таки открылась, высунулся Силантий. Кажется, не то слегка под хмельком, не то наоборот – с похмелья.

– О, барин! – радостно сказал он. – С приездом вас!

– Снег почему не убран?

– Так кто ж его знал, что вы сегодня приедете? Вот завтра приду и все уберу.

– А кто аванс взял и обещал, что убирать будет каждый день? – миролюбиво поинтересовался я.

– Так чего его каждый день убирать? – осклабился во всю пасть Силантий. – Уберу – новый нападает. И праздники были, а чего в праздники-то работать? Завтра приходи, барин, завтра и потолкуем.

Вот это уже наглость!

Силантий собрался закрыть дверь, но я ухватил мужика за шиворот и толкнул его так, что тот растянулся и стукнулся обо что-то головой.

– Сейчас морду бить стану, – пообещал я.

– А чё сразу морду-то бить? Так бы сразу и сказали, что снег надо сегодня убрать, – заголосил Силантий, осознав, что барин не такой добрячок, как ему показалось.

– Схватил лопату, быстро рванул ко мне, – сквозь зубы сказал я. – Бегом!

– Так мне бы хоть одеться… и босый я.

– Шесть секунд на обувание и одевание. Промедлишь, буду на тебе половецкие пляски плясать. Время пошло!

Когда мы пришли на двор, ямщик уже прокопал дорожку к крыльцу. Я, сделав вид, что просто нагнулся, вытащил ключ (скажу Наталье, что место надо менять). Открыв дверь, кивнул:

– Сейчас все стаскаем, потом я тебя отпущу.

Перетащили в дом связки с книгами, короба, ящики и узлы, мешки и мешочки пристроили в столовой, которая сразу же стала раза в два меньше. Удивительно, как мы это все увезли в одной карете? Кажется, фарфор довезли, и бутыль со спиртом благополучно доехала.

Рассчитавшись с ямщиком, дав тому не полтора, а два рубля, глянул – что там с Силантием? Порадовался, что трудотерапия снова творит чудеса. Вон, ни намека на лень или усталость. Уже половину двора очистил.

Стало даже немного совестно, что приложил человека обо что-то твердое. Вот как всегда – распустишь руки, потом переживаешь. Рефлексируешь, блин.

– Как закончишь, получишь гривенник, – пообещал я.

В избе Северный полюс. Думаю, даже Нансену сейчас бы не понравилось. Поэтому первым делом принялся топить печь.

Дрова у меня заготовлены, все открыл – и заслонку, и вьюшку.

Печь топится, можно и самовар поставить. А в мешочке у меня еще домашняя снедь. Пирожки, правда, все уплел, но хлеб с колбасой и вареные яйца остались. Надеюсь, за два дня пути не испортились?

Заварил чай, как в дверь робко постучали.

– Барин, я все закончил, – подобострастно доложил Силантий.

Что ж, на слово я теперь не верю, пойду принимать работу. Ишь, все очистил, даже за забор выкинул.

– Если бы двор к моему приезду таким был, я бы тебе не гривенник, а полтинник дал, – хмыкнул я, вручая мужику монетку.

– Благодарствую, – поклонился мужик. Убирая гривенник, робко спросил: – Иван Александрович, а что такое половецкие пляски?

Ишь какой любознательный!

– А то же самое, что и цыганочка с выходом из-за печки, только еще больнее, – пояснил я. – Еще раз проштрафишься, сразу узнаешь.

Кажется, объяснил толково. По крайней мере, больше не спрашивал.

Выпроводив мужика, приступил к чаепитию.

Печь топится, по дому разливается тепло, на душе тоже становится теплее. Уже можно переодеться в домашнее. Когда напился чаю и перекусил, понял, что жизнь вообще замечательная штука.

Но только я это понял, как раздался скрип двери и легкий топот шагов в сенях. Тьфу ты, выпроводил Силантия, а дверь не закрыл! А теперь уже открылась дверь в избу, а на пороге появилась Татьяна Виноградова.

Вообще-то вечер уже, а барышне приходить одной к молодому мужчине не полагается. Впрочем, Танечка это и без меня знает.

– Таня, что-то случилось? – забеспокоился я.

– Нет, не случилось, – нервно ответила девушка, расстегивая пальто.

Если девушка принимается расстегивать пуговицы, пусть и на верхней одежде, это наводит на определенные мысли. Но у дочки Александра Ивановича были иные планы.

Расстегнув пальто, Танечка вытащила из рукава… пистолет, прицелилась мне в лицо.

– Чернавский, вы – негодяй. Вы постоянно третируете и унижаете моего отца, а мой папенька – самый лучший человек в мире. Сейчас вы умрете!

Танечка держала пистолет ровно, рука у девушки не дрожала, а дуло смотрело мне прямо в глаз. Сильная девочка. Пистолет – прямо-таки пищаль. И наверняка тяжеленный. «Макарова» держишь, а там и всего-то восемьсот граммов, все равно чувствуешь вес. А в этой дуре килограмма полтора, если не два.

Наверное, стоило испугаться, но мне почему-то стало смешно. Нелепая ситуация – дурная дочь вороватого отца и убить может, но я не воспринял происходящее всерьез. Где-то на задворках сознания все, что творилось со мной в последние полгода, казалось сном. Кто знает, не впал ли я после реанимации в кому? Очнусь в чистенькой палате и выяснится, что все приключения только плод моего воображения.

– Неправильно, Танечка, ты пистолет держишь, – сказал я с интонациями кота Матроскина, подойдя ближе. – Не в лоб нужно целить, а прямо в грудь. Рука дернется, пуля скользнет по черепу и вверх уйдет. Череп у человека твердый, его так просто не пробьешь. В сердце стрелять нужно. Давай покажу.

Я подошел еще ближе, ухватил оружие двумя пальцами левой руки и, вроде бы направляя к сердцу, слегка развернулся, пропуская ствол пистолета вдоль груди, выхватил «пищаль» у девчонки и бросил на пол. Возможно, что сейчас я и на самом деле пребываю в коме, но проверять – больно ли умирать – не хотелось.

И что мне с этой дурочкой делать? По законам жанра, герой, которого попыталась убить женщина, обязан ее изнасиловать. Но я не герой. Наверное, стоило перекинуть Таньку через колено, задрать ей подол, взять ремень и так выдрать, чтобы неделю не смогла сесть за парту.

Но вместо этого открыл дверь и сказал:

– Убирайся.

Татьяна молчала, недоуменно пялясь на меня. Пришлось ухватить ее за рукав, вытащить в сени и выпроводить на улицу.

Закрыв дверь на засов, вернулся в дом. Поднял с пола пистолет, осмотрел. Тяжелый, но не слишком. Судя по внешнему виду – из музея или из семейного арсенала. Антиквариат, блин. Но ежели нажать на спусковой крючок, кремень ударит о стальную пластину, высечет искру. И – бах! Ухайдакать человека из кремневого пистолета так же просто, как из «Воблея», что лежит у меня в столе, или из ПМ, из которого мне дозволяли стрелять подчиненные отца (но так, чтобы отец не видел!).

Литтенбрант говорил, что у многих охотников до сих пор в ходу