Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов

– Дело, как я уже сказал, деликатное. Все-таки господин Сомов, несмотря на его… э-э-э… некоторые недостатки, особа влиятельная не только здесь, но и в губернии. Зачем ему облыжно гувернантку обвинять? Не исключено, что это какая-то ошибка. Все мы ошибаемся. Но и барышню жалко. Дворяночка, у нее свои представления о чести. Возьмет да руки на себя наложит? Поработайте, Иван Александрович. Если нужна какая-то помощь – только скажите.

Покинул кабинет председателя в легком недоумении. Зачем Николай Викентьевич поручил мне это дело?

Адрес, где живет Любовь Кирилловна, в жалобе есть, нужно сходить, побеседовать. Только не прямо сейчас, а попозже. Как там моя кареглазка? Соскучился… На каникулах написал два письма в Белозерск, ответа не получил. Отец сказал, что Рождество – оно и для почтарей праздник. Вполне возможно, что письма от Леночки добрались до Новгорода, а теперь едут в Череповец.

В Мариинской гимназии сейчас урок, потом второй, а перерыв между ними всего пять минут. Большая перемена не скоро. Значит, есть время заглянуть к исправнику.

Василий Яковлевич как раз пил чай. Увидев меня, радостно махнул рукой и, не спрашивая согласия, приказал новому канцеляристу, взятому на место Тихоновича, ожидавшего суда:

– Митрич, еще стакан.

Поручкавшись с Абрютиным, скинул шинель и уселся за стол в ожидании чая. Порасспросить, что ли, Василия Яковлевича – что тот думает о деле гувернантки? Но тот, скорее всего, ничего не знает. Спешить не стану, позже наведу справки – нет ли у нашей полиции компромата на госпожу Зуеву? Конечно, в данной ситуации я заранее на стороне оболганной женщины, но все может быть.

– Как батюшка и матушка? – задал Абрютин дежурный вопрос.

– Все хорошо, все здоровы.

– Не скучают по вам?

– Как не скучают? Скучают. Предлагали в Новгород перебраться, но я отказался.

Предложение перебраться в Новгород – чистейшая правда. Отцу после переезда на новое место службы положена казенная квартира. А как быть с домом, с усадьбой? Дом этот прадед строил. Понятно, что слуги станут поддерживать порядок и сами родители будут время от времени наезжать, но все равно это не то. Вот если бы любимый сынок после свадьбы переселился сюда с молодой женой – было бы прекрасно! Перевестись в Новгород с моей репутацией и орденом на должность судебного следователя – без проблем. Когда (это слово батюшки, я бы сказал – «если») получу диплом юриста – то из следователей по важным делам сразу перемещусь на пост помощника прокурора. Это и посолиднее, да и «потолок» у этой должности выше. В помощниках дорасту до коллежского советника, а в прокуроры – так уже и статский.

Но это дела семейные. И не стану говорить, что теперь я не сынок вице-губернатора, а сынок товарища министра.

Вкратце пересказал эпизод, случившийся со мной по милости коллежского регистратора из полиции села Чудово. Сейчас-то вспомнить смешно, как меня арестовывали, но тогда было не до смеха.

Василия Яковлевич смеяться не стал, только крякнул.

– Есть же дураки на белом свете.

– Лучше расскажите, как у вас дела? Как там ваши архаровцы?

– Что может случиться за три недели? – хмыкнул Абрютин. Потом поморщился: – Жалею, что Егорушкина в помощники пристава выдвинул. Нельзя его в приставы ставить.

– Опять женщина? – догадался я.

– Ага, – вздохнул надворный советник. – Закрутил у нас Фрол очередной роман с бабой замужней, вроде – все тишком да ладком. Если муж в отъезде – он к ней шастал, а коли муж дома, в лавке, так она к нему. А позавчера муж с дружками Фрола поймал. Егорушкин парень здоровый, но тех трое было. Лежит сейчас, стонет, два ребра сломаны, морда разбита. Федышинский его смотрел – говорит, серьезных повреждений нет, все срастется. Отлежится недельку-другую, можно и на службу.

Спрашивать не стану – станет ли Фрол подавать жалобу, понятно, что не станет. И все друзья Егорушкина, включая меня (ну да, друг, а как иначе?), разбираться с купчиной не пойдут. Живым оставили – уже хорошо. Если бы убили, я бы дело открыл, всех бы в окружную тюрьму определил. Но в суде бы рассматривали дело не об убийстве помощника пристава при исполнении служебных обязанностей, а убийство из ревности. И купцу отвалили бы год, не больше, а то и вообще признали невиновным. Это уж как адвокат сумеет настроить присяжных. А присяжные, в подавляющем большинстве, сами мужья.

И ситуация сейчас аховая. Две недели Фрол на службу не выйдет, это прогулы. Будь на месте Абрютина кто другой, уволил бы Егорушкина.

– Дурак Фрол, но парень хороший, – вздохнул я. – А дураков всегда жальчее, чем умных. Может, его в урядники перевести? Все-таки будет в деревне, там баб поменьше.

– Всё то же самое и будет, – отмахнулся исправник. – Фрол, как та свинья – всегда грязи найдет. А мужики такого урядника и пришибить могут. Еще бы ладно – на одной бабе остановился, у которой муж стерпит. А он… Думал – похлопотать, чтобы в тюремный замок перевели. А там женское отделение. Не удержится. А за связь с арестанткой можно загреметь далеко и надолго…

Сообщений о преступлениях и происшествиях было немного. Всего два.

«26 декабря 1883 года крестьянин деревни Спас-Мякса Ольховской волости Власов Филипп, 45 лет, ушел за покупками в село Ольхово. Взял с собой 55 копеек. По дороге обратно напился и утонул».

Рождество, что ли, праздновал? И где он утонуть-то умудрился? Бабы в праздники белье не полощут, все проруби прихватило льдом.

Абрютин пододвинул мне другой лист бумаги – рапорт урядника Нелазской волости. О, это к Литтенбранту, если что.

«Крестьянка из деревни Каменка Акулина Фофанова заявила, что 28 декабря прошлого года шла из Череповца от сватьи с покупками, ее догнали розвальни, в которых сидело два мужика. Акулина попросилась довезти, но возница сказал, что не возьмет, но может довести ее узел до деревни и там оставить. Она согласилась. Возница взял узел и уехал. Дойдя до деревни, узла не обнаружила.

Примет мужчин не помнит. Конь – жеребец гнедой масти. На розвальнях одна оглобля измазана красной краской.

В узле было: 5 кофточек (4 белые ситцевые и одна цветная), 6 юбок шерстяных; сахара 20 фунтов, чая – десять фунтов, сапоги женские яловые. Всего украдено на 23 рубля 30 копеек».

Не бедная крестьянка! И перла на себя двадцать килограмм почти тридцать верст? Есть женщины в русских селеньях.

Леночки в окне нет, значит, идет урок.

– Учится ваша, еще десять минут подождите, – сообщил служитель. Посмотрев на меня, улыбнулся: – Барышня вас уже третий день караулит, все