Чужанские заботы - Дмитрий Александрович Билик

начать рассказывать, если вообще начинать? Жизнь Вити длилась от одного приема пищи до другого, остального он будто бы даже не замечал. На помощь пришел Колянстоун, у которого всегда имелось что ответить, особенно, если его об этом не просили.

— Слепому не покажешь, идиоту не докажешь. Проблемы у нас, Витя. У Мишиной дочки хахаль, у этого хахаля батя, а у этого бати… смерть в яйце. Простите, просто к слову пришлось, весело же, да? В общем, все сложно там.

— Замечательно рассказал, — кивнул я. — Просто отчет министра финасов. Ничего критичного, Витя, не бери в голову. Скажем так, башка чего-то тяжелая.

— Что значит, не бери в голову? — и не думал затыкаться Колянстоун. — Витя у нас же как жирная плечевая предпенсионного возраста. Только в голову и берет.

Довольный собой, Колянстоун хихикнул.

— Вы чего, не поняли, что ли? Вот хуже нет, чем собственные шутки объяснять. Ладно, смотрите, плечевая — это…

Не желая слушать очередную пошлятину, я вышел из машины. Чтобы размяться и немного освежиться. Но вот чего не ожидал, что находившийся в состоянии относительного покоя и медленного переваривания еды жиртрест ломанется следом. Хотя чего я удивляюсь, головешка кого хочешь из себя выведет. Вот сейчас он причитал почем зря, по одной простой причине — наружу его никто с собой брать не захотел.

— Миша, есть одно средство, только оно… нехорошее.

— Ты про что?

— Чтобы не уснуть. Помнишь ведь про мою природную магию?

— Ты мастерски водишь вокруг пальца, — кивнул я.

— Я мастерски создаю иллюзии, — словно бы даже обиделся брюхач. — Но дело в том, что правильно подобранная реальность может много чего сделать.

— Тебе бы в управляющую компанию работать идти. Вроде по делу все говоришь, а ничего не понятно.

— Смотри. Только постарайся сильно не удивляться.

Витя дотронулся до меня своей жирной ладошкой и все вокруг преобразилось… Нет, в том-то и дело, что ни машина, ни дорога, ни деревья, ни даже борщевик, который заполонил всю нашу Тверскую область… простите, Княжество, не исчезли. Просто все они стали… другими.

Моя «Вишенка» из грязного внедорожника внезапно превратилась в сверкающую, словно только выехавшую из мойки, где ее еще и отполировали, машину. Я такие видел лишь в старых советских журналах.

Дорога будто бы стала ровнее, пропали неровности, ямки, ухабы. Теперь она напоминала автостраду из какой-нибудь Америки.

Сухие ветки на деревьях исчезли, листья и иголки попышнели, стволы вытянулись, уходя почти до самого неба.

Да что там, даже мерзкий борщевик походил теперь на раскидистый пастернак, пушистый, почти невесомый. Хотелось провести по нему ладошками, только нечто разумное внутри меня убеждало, что так делать не надо.

Все вокруг внезапно налилось цветом, словно некто сидевший там, наверху, выкрутил ползунки на своей приборной панели на максимум. Кровь забурлила в венах, посреди этого буйства палитры захотелось бегать, хохотать, впитывать каждый кусочек нового мира.

— Бытие определяет сознание, — задумчиво пробормотал Витя.

Он единственный остался прежним и теперь выглядел неприятной кляксой посреди великолепной картины.

— Дела… — протянул я, все еще пытаясь совладать с воодушевлением. — Так, погоди, это же все не правда?

— Конечно. Просто добавил немного красок в окружающий тебя мир. Но так как я не менял форму и содержимое, лишь навел резкость, эффект вышел соответствующий. Вроде бы все узнаваемо, но вместе с тем ново. Теперь до Ржева точно не уснешь.

— Да какой там уснуть, — согласился я. — Мне до дома бежать хочется. Что называется, вывел из зоны комфорта, в хорошем смысле этого слова.

— Да че там за зона комфорта такая? — разорялся оставленный на сиденье Колянстоун. — Пустите хоть посмотреть!

— Чтобы выйти из зоны комфорта, в нее надо сначала войти, — ответил я ему, пропуская жиртреста и садясь в машину. — А у нас денег нет… теперь.

— Да, Витя пожрать не дурак. Если так пойдет, то по миру пустит.

— Ну хватит. Ты, Коля, сам знаешь, что деньги для рубежника, это пустое, — с тяжелым кряхтением пристегнулся брюхач. А меня даже гордость взяла, приучил все-таки жиртреста к безопасности.

— Какой я тебе Коля, нечисть? Я Николасостоун, для совсем друзей, Колянстоун, — глянул он на меня. Хотя остыл быстрее, чем девяностолетний дед в морге. — Но вообще Витя правду говорит. Я не знаю, как это происходит, но деньги для меня никогда проблемой не были.

— Только не говори мне, что надо составить карту желаний и всякую такую лабуду, — тронулся я с места.

— Нахер ваши стеллажи, на полу пусть все лежит, — весело отозвался Колянстоун, — Чего это за карта желаний? Пергамент какой зачарованный? Артефакт?

— Нет, просто пишешь на ватмане, что ты больше всего хочешь, можешь фотографии клеить. А потом мысленно притягиваешь. Визуализируешь.

— У меня бы одни бабы были, — честно призналась головешка. — Короче, не карта желаний, а обычный порножурнал. У нас все попроще. Что больше всего хочешь, то и придет. А вот что сердцу натужно, то нахер не нужно.

— Всегда бы так работало, — отозвался я.

Дай бог вообще, если с деньгами все будет так просто. У меня была совсем неплохая подушка, но в последнее время серьезной работы не подворачивалось, а с Витей расходы как-то слишком уж резко увеличились. По миру мы не пойдем, но в дальнейшем осетра придется все-таки урезать.

Однако ведь и польза от жиртреста имелась. После его вмешательства, от сна действительно не осталось и следа. Я ехал вроде бы по родной дороге и пялился в окна, пытаясь разглядеть каждый кусочек изменившегося мира. Сейчас я ощущал все окружающее так остро, словно был под… сравнение возникшее в голове, оказалось очень неприятным.

Правда, мой пыл не поутих. Стоило въехать во Ржев, как я чуть ли из окна не высовывался, разглядывая здания, сверкающую на солнце Серебрянку, наши зеленые, сочные склоны. Сейчас я так любил Россию и провинцию, как не снилось группе «Любэ». А мой скромный домик показался верхом архитектурной мысли. Такой уютный и красивый, что глаз не отвести.

Я вышел отворить калитку, чтобы загнать машину и даже не заметил, как проворно выскочил за мной Витя.

— Миш, хватит уже, — торопливо сказал он и вновь коснулся меня.

От резкой перемены аж руки задрожали. Я смотрел на рассохшуюся кривую изгородь, проржавевшие петли на калитке, сорную колючую траву