Человек второго пола - Айза-Лилуна Ай

Ева сжала пальцы.

– Но почему?

Анна подошла к двери и защёлкнула замок.

– Ты не понимаешь одного: насколько прекрасной и важной была Земля, – сказала она, не оборачиваясь. – Это был дом для людей.

Ева осторожно спросила:

– Как наш Корабль?

Анна повернулась.

– Нет, – ответила она. – Лучше. Намного лучше.

Она подошла к стеллажу с тубусами, вытащила нижний, раскрыла его, и на стол выпали старая книга без обложки, несколько фотографий и чёрный прямоугольник. Анна поманила Еву рукой, и та подошла ближе.

– Это подарила мне твоя бабушка, – сказала Анна. – Теперь я отдаю это тебе, но запомни: никто не должен это видеть. Никогда.

Ева осторожно взяла фотографии. На них были горы, леса, цветы, и всё это казалось нереальным, как сон. На одном снимке вода падала с высоты, разбиваясь на белые брызги.

– Так много воды, – выдохнула Ева.

Анна подвинула к ней книгу.

– Это любимая книга твоей бабушки. Она говорила, что это классик, которого нельзя забывать. А это, – она указала на чёрный прямоугольник, – носитель с музыкой. Тебе нужно всё это посмотреть и прослушать, и тогда ты поймёшь, почему правила так важны.

Ева прижала всё к груди, спрятала под кофту, тихо сказала «спасибо» и вышла из кабинета.

Анна осталась стоять у стола, глядя на закрывшуюся дверь.

– Ева, Ева… как же ты похожа на свою бабушку, – произнесла она вполголоса. – Но тебе придётся научиться жить по правилам.

Ева шла по коридору, считая шаги до поворота, потом – до следующей двери, стараясь идти ровно, хотя внутри всё дрожало и хотелось бежать, чтобы скорее оказаться в комнате и рассматривать фотографии и книгу.

Ева вошла в учебный корпус и сразу увидела их у своей двери. Мара стояла прямо, слишком прямо для своего роста, будто вытянулась на цыпочках внутри самой себя, её плечи были напряжены, а губы плотно сжаты, и злость в ней не выплёскивалась наружу, а копилась, собираясь где-то под кожей. Элиса была рядом, чуть в стороне, она смотрела вниз и перебирала пальцами край своей формы.

Ева замедлила шаг. Когда она подошла совсем близко, Мара резко двинулась к ней, и Ева машинально остановилась.

– Ты предатель, – выпалила Мара. – Как ты могла, рассказала про наказание и довольна, тебя похвалили?

Ева покачала головой.

– Прости, я правда не хотела, это получилось случайно.

Мара зашипела:

– «Случайно»… Так я тебе и поверила.

Она смотрела на Еву так, будто та сделала что-то непоправимое. Элиса быстро встала между ними.

– Девочки, не надо, – сказала она тихо. – Мы же всегда вместе.

Мара резко отступила.

– Теперь нет.

Она развернулась и пошла по коридору, громко стуча каблуками. Элиса обернулась к Еве.

– Я поговорю с ней.

И побежала следом. Ева осталась одна и почувствовала, как по щеке медленно скатывается слеза. Это был тот день, когда жизнь перестала быть прежней: у неё больше не было мамы – только капитан; у неё больше не было подруг – лишь злая Мара; и больше не было двести двадцать второго, по которому, она уже знала, будет скучать всегда.

Глава 13. Обучение власти

Оставшись одна, без двести двадцать второго и Мары, Ева в следующие годы углубилась в обучение так, словно перед ней раскрыли не просто расписание занятий, а длинный коридор, по которому нужно идти, не сворачивая и не оглядываясь, и чем дальше она продвигалась, тем отчётливее понимала, что стены этого коридора сужаются, оставляя всё меньше пространства для прежних мыслей и случайных чувств.

У девочек было насыщенное расписание, и, несмотря на возраст, им давали столько знаний, что и взрослые бы уже сдались, но ни Ева, ни Элиса, ни тем более Мара не пропускали ни одного занятия, переходя из сектора в сектор по внутренним маршрутам Корабля, неся с собой планшеты, и постепенно начинали различать дни не по названиям, а по предметам, по цвету учебных залов и по тому, какой модуль шёл следующим.

Утро начиналось с политической структуры: им снова и снова показывали схемы, где стрелками обозначено подчинение, кругами – зоны ответственности, а в центре всегда находился Совет, и преподавательница медленно проводила указкой по линиям, объясняя, что устойчивость достигается не свободой, а точностью распределения функций, что личная инициатива допустима только в пределах протокола, а любое отклонение создаёт трещину, способную разрастись до катастрофы. История «мужской вины» вплеталась в каждую тему, словно подкладка, невидимая, но неизбежная, и когда на экране появлялись карты старой Земли с отмеченными зонами трёх атомных ударов, голос преподавательницы становился плотнее, хотя она не повышала его, и дети видели на графиках не просто линии разрушений, а последовательность решений, принятых теми, кто предпочёл соперничество ответственности.

Им говорили, что мужчины не остановились вовремя, потому что не умели уступать, что они воспринимали власть как доказательство собственной значимости и что именно эта зависимость от доминирования привела к нажатию кнопок, после которых планета стала непригодной для жизни. Под портретами Основательниц повторялась формула о спасении, и её произносили с такой регулярностью, что она постепенно начинала звучать внутри, как ритм дыхания, и девочки слушали, не перебивая, потому что перебивать означало сомневаться, а сомнение не поощрялось.

Мара сидела всегда прямо, её взгляд скользил по диаграммам, и когда речь заходила о распределении ресурсов или механизмах контроля, она слегка наклонялась вперёд, словно уже мысленно занимала место внутри этой схемы, примеряя роль той, кто будет не просто подчиняться, но управлять. Для неё система переставала быть ограничением и становилась возможностью, инструментом, который при правильном использовании открывает доступ к влиянию, а в её ответах звучала уверенность, будто она знала правильные формулировки.

Ева слушала так же внимательно, как и все, старалась не отвлекаться и вовремя поднимать глаза на экран, но её мысли всё чаще возвращались туда, где под матрасом лежали фотографии, книжка без обложки и маленький чёрный носитель, который она доставала только ночью, когда корпус засыпал и шаги дежурных становились редкими.

Она подключала его осторожно, убавляла звук почти до шёпота и ложилась на бок, прижимая к уху подушку, чтобы музыка не вышла за пределы комнаты, и тогда начинала звучать колыбельная. В эти минуты Ева вдруг чувствовала, как внутри становится свободнее, словно стены комнаты раздвигаются и появляется воздух, наполненный чем-то живым. Музыка текла спокойно, без резких переходов, и в ней было столько заботы, что у Евы сжималось горло, и она ложилась на бок, прижимая к груди подушку, представляя маму, которая поёт ребёнку, не глядя на часы и не сверяясь с протоколами. Слёзы подступали неожиданно, и Ева замирала,