Человек второго пола - Айза-Лилуна Ай

боясь всхлипнуть, утыкалась лицом в подушку и позволяла себе плакать совсем тихо, так, как будто плач был ещё одной тайной, которую нельзя раскрывать. Она не всегда понимала, почему плачет, но чувствовала, что в этой музыке есть что-то родное, что-то, что должно быть частью её жизни, но почему-то оказалось спрятанным и запрещённым.

Иногда она брала бабушкину книгу и читала её, медленно, водя пальцем по строкам, потому что слова там жили иначе, чем в учениях Корабля, – они не объясняли, не приказывали и не распределяли роли; они просто рассказывали о людях, которые любили, скучали, ждали друг друга, ходили по дорогам, смотрели на небо и плакали, не пряча лиц. В этой книге было так много чувств, что Ева иногда закрывала её, потому что внутри становилось слишком тесно, а потом снова открывала, потому что не могла отпустить.

Фотографии Земли она раскладывала на кровати, одну за другой, и долго рассматривала водопады, падающие с высоты, леса, уходящие вдаль, дома, стоящие прямо на земле, и ей казалось, что там всё дышит иначе, что там можно бежать, спотыкаться, смеяться и обнимать кого угодно, не спрашивая разрешения. Она смотрела на эти снимки и думала о том, как много воды было на Земле и как, наверное, приятно было идти босиком по траве, и в такие моменты слёзы сами выступали на глазах, и она не вытирала их, потому что они были тихими и никому не мешали.

А на уроках ей снова говорили о порядке, о необходимости контроля, о том, что чувства мешают объективности, и, когда преподавательница повторяла, что отказ от прежнего мира был единственным шансом на выживание, Ева чувствовала, как внутри что-то сжимается, потому что прежний мир на фотографиях казался не опасным, а тёплым и живым, и ей хотелось спросить, нельзя ли было сохранить хотя бы кусочек этого тепла.

Она задавала вопросы осторожно, выбирая слова так, чтобы не выйти за пределы допустимого, спрашивала о людях, которые покидали свои дома, и о детях, которых вывозили в капсулах, и каждый раз ответы приходили ровные, сухие, превращённые в проценты и графики, и после таких ответов она возвращалась в свою комнату и снова включала колыбельную. Ева всё больше жалела Землю, людей и себя маленькую, которая родилась уже здесь, среди правил и схем, и никогда не узнает, как это – засыпать под открытым небом.

Элиса же постепенно стала тише, чем прежде, и её движения утратили прежнюю лёгкость; на занятиях по протоколам контроля, где девочкам показывали таблицы допустимых эмоциональных реакций и учили фиксировать отклонения в поведении, она записывала каждое слово, будто боялась пропустить важную деталь, и её пальцы иногда дрожали, когда нужно было поднять руку. Культ Матерей-Основательниц становился не только историей, но и ежедневной практикой: перед началом урока девочки вставали, произносили формулу благодарности: «Мы благодарим Матерей за сохранённую жизнь, за порядок, за Корабль и за будущее, которое нам доверено», после чего садились одновременно, по сигналу преподавательницы, и только тогда разрешалось разблокировать планшеты.

Параллельно с этим двести двадцать второго переводили в программу второй касты, и его дни начали складываться по другому расписанию, где не было уроков истории и формул благодарности, а были сигналы подъёма раньше общего времени, жёсткие нормативы и отмеренные паузы между нагрузками. Его больше не вели через галерею портретов, его маршруты пролегали по нижним уровням, где потолки были выше, стены – без украшений, а воздух – суше и холоднее, потому что в спортивном секторе всё подчинялось движению.

Под куполом тренировочного зала свет падал ровно, без теней, и пол был размечен линиями, по которым нужно бежать, не сбиваясь, не оглядываясь, не сокращая дистанцию. Инструкторы не повышали голос, но их команды звучали чётко и без вариантов, и каждый результат сразу фиксировался в журнале, где рядом с номером стояли цифры: скорость, пульс, коэффициент выносливости, процент восстановления. Его учили падать так, чтобы не ломать запястья, учили вставать без поддержки, учили держать удар и не закрывать глаза, когда на него шла тень противника.

После тренировок его не отпускали в жилой сектор, а направляли в медицинский блок, где всё было белым и безликим, где запах антисептика перебивал любые другие, а аппараты гудели ровно и безэмоционально. Под холодным светом сканеров его укладывали на узкую платформу, фиксировали показатели крови, измеряли уровень гормонов, отслеживали реакцию нервной системы, и каждый раз врач отмечал в планшете изменения, словно речь шла не о мальчике, а о механизме, требующем калибровки.

Ему вводили препараты, объясняя, что это необходимо для стабилизации эмоциональных всплесков и повышения концентрации, и после инъекций мир становился чуть более приглушённым, как будто кто-то убавлял громкость внутри головы. Иногда он замечал, что усталость приходит быстрее, но проходит тоже быстрее, а чувства становятся короче и менее яркими, будто их подрезают по краям.

Каждый день он слушал одно и то же. «Двести двадцать второй, на стартовую позицию», – говорили утром, и он занимал место в первой линии; «Двести двадцать второй, к аппарату» – и он шагал к платформе, не задавая вопросов; «Двести двадцать второй, повторное измерение» – и он протягивал руку, глядя в одну точку перед собой, чтобы не встречаться глазами с отражением в стекле.

Ева не видела этих процедур, но ощущала перемены в нём через редкие взгляды, перехваченные на расстоянии, и в этих взглядах было что-то отстранённое, как будто между ними выросла прозрачная перегородка. Девочек учили контролировать эмоции, мальчиков – подавлять их, и всё это происходило под одним небом Корабля, который продолжал движение по рассчитанной траектории, не отклоняясь ни на градус.

Ева углублялась в обучение, запоминала формулы и схемы, повторяла правила, но внутри неё оставалась маленькая незафиксированная область, где слова о мужской вине сталкивались с воспоминанием о двести двадцать втором, который когда-то строил рядом с ней линию из цилиндров и молча возвращал на место откатившуюся деталь, и это столкновение пока не оформлялось в протест, но уже превращалось в вопрос, на который ни одна схема не давала ответа.

Так и шли их годы.

Глава 14. Взгляд

Ева вытянулась за эти годы так, что в зеркальных панелях коридоров всё чаще ловила своё отражение и каждый раз задерживалась на мгновение дольше положенного, отмечая, как изменились плечи, как линия шеи стала тоньше, а взгляд карих глаз – спокойнее и глубже. Она училась лучше всех на потоке, запоминала схемы с первого раза, легко ориентировалась в навигационных задачах и быстро схватывала логические цепочки политических модулей,