Человек второго пола - Айза-Лилуна Ай

Мара этого не прощала. Она всегда сидела прямо, говорила уверенно и отвечала первой, даже когда знала ответ лишь приблизительно. И между ними давно установилось негласное соперничество, в котором Мара видела арену, а Ева – лишь необходимость. В столовой Ева сидела то одна, то с Элисой, выбирая крайние места, откуда удобно наблюдать за залом и не быть в центре разговоров. Элиса обычно ставила поднос рядом, устраивалась боком на стуле и некоторое время молча ела.

– Ну вы обе вообще… – начинала она всё время одинаково, ковыряя ложкой синтетический десерт. – Я уже не знаю, что вам говорить. Мы же с детства вместе, помнишь, как ещё в младшем блоке под столами прятались, когда проверяющие шли.

Ева пожимала плечами и смотрела в тарелку.

– Помню.

– Тогда всё было проще, – продолжала Элиса. – Никто никого не считал по баллам, никто не мерился рейтингами.

Ева вздыхала.

– Я правда не хочу ссориться, Эл, – говорила она тихо. – Мне это вообще не нужно.

Элиса смотрела на неё внимательно, словно проверяя, не врёт ли она сама себе.

– Тогда почему ты просто не подойдёшь к ней?

Ева качала головой.

– Я подходила. Несколько раз. Она делает вид, что меня нет.

Элиса бросала взгляд через зал, туда, где сидела Мара, выпрямив спину.

– Она сейчас вся в этом, – говорила Элиса. – Ей важно быть первой. Ей кажется, что, если расслабишься, тебя сразу съедят.

– Я не собираюсь с ней соревноваться, – отвечала Ева. – Мне не интересно доказывать, что я лучше.

– Она думает иначе.

Потом Элиса подошла к Маре, говорила быстро, иногда слишком эмоционально, и Мара слушала, скрестив руки, изредка бросая короткие фразы. Вернувшись, Элиса села рядом с Евой, устало выдохнула и покачала головой.

– Она сказала, что ты слишком мягкая, – передала она почти дословно, – и что система выбирает сильных, что ты просто не понимаешь, как тут всё устроено.

Ева медленно ковыряла вилкой остатки десерта.

– А она понимает?

Элиса пожала плечами.

– Она думает, что да.

Ева молчала несколько секунд, потом тихо сказала:

– Если быть сильной – это значит перестать чувствовать, то я не хочу быть такой сильной.

Элиса смотрела на неё долго, потом опустила глаза.

– Ты иногда говоришь странные вещи, знаешь.

– Может быть, – ответила Ева. – Просто мне кажется, что мы и так уже слишком сильно изменились.

Элиса не спорила.

Вечером, вернувшись в свою комнату, Ева легла на кровать, включила колыбельную и, уставившись в потолок, тихо говорила в пустоту, при этом мысленно представляя двести двадцать второго:

– Спокойной ночи.

Двести двадцать второго она не видела уже несколько лет. Иногда, проходя мимо нижних уровней, она ловила себя на том, что замедляет шаг, прислушивается к чужим голосам, пытаясь угадать знакомые интонации, но всё было напрасно.

И вот её направили в медицинский сектор верхнего уровня – на плановую проверку когнитивной устойчивости, стандартную процедуру для тех, кто приближался к порогу допуска к расширенным модулям обучения. Она шла по коридору, отмечая номера дверей и зелёные индикаторы доступа, и старалась думать о задании на завтра, о графиках, которые нужно восстановить по памяти, и о том, что нельзя задерживаться в переходных зонах. Стеклянная перегородка возникла перед ней неожиданно, как прозрачная стена внутри воздуха, и Ева сначала даже не поняла, что именно изменилось в пространстве, – только почувствовала.

По другую сторону шёл поток второй касты.

Их вели не строем, но одинаковым шагом, с выверенным расстоянием между телами, и у каждого на рукаве был номер. Инструкторы шли сбоку, не вмешиваясь в ритм, лишь иногда бросая короткие взгляды на показатели браслетов.

Ева машинально отвела глаза, как учили, сосредоточившись на линии пола, по которой нужно было идти, но снова подняла взгляд.

Он был выше, чем она помнила.

Плечи стали шире, линия челюсти – жёстче, лицо – строже, и коротко подстриженные волосы делали его похожим на остальных, так что различить человека можно было только по глазам. Он шёл в середине группы, смотрел прямо перед собой, автоматически реагировал на команды, и в его движениях была та экономия усилий, которой учат тех, кого готовят быть частью механизма, а не его наблюдателями.

Ева замедлилась.

Это было нарушение маршрута, всего на полшага, но достаточное, чтобы браслет на запястье отозвался лёгкой вибрацией, напоминая о регламенте, и она знала, что система уже отметила задержку, но не сделала шага ни вперёд, ни назад, потому что взгляд уже нашёл его среди одинаковых фигур.

Он поднял глаза в тот же момент.

И между ними, через толстое армированное стекло, через разницу уровней доступа, через годы перепрошивки и слои протоколов, возникло узнавание.

Он замедлился на долю секунды.

Инструктор бросил на него быстрый, острый взгляд, словно проверяя, не выбился ли кто-то из ритма, но поток не остановился, и группа продолжила движение, обувь мягко касалась покрытия, плечи синхронно качнулись, и одинаковые фигуры поплыли дальше по коридору.

Ева не сразу поняла, что перестала идти, – только почувствовала, как пальцы на руках медленно сжимаются, а кожа ладоней холодеет, будто кровь отхлынула к сердцу. В груди возникло плотное, тяжёлое ощущение, словно кто-то собрал все её мысли в одну точку и удерживал там, не позволяя разлиться.

Он смотрел, словно искал подтверждение тому, что она настоящая, что она не растворилась за эти годы. На мгновение ей захотелось сделать шаг вперёд, просто чтобы сократить это невозможное расстояние из стекла и воздуха.

Она не сделала этого.

Она осталась стоять, удерживая дыхание, не поднимая рук, не позволяя лицу выдать то, что происходило внутри, и только глаза её продолжали держаться за его взгляд, как за единственную неподвижную точку в движущемся пространстве.

Двести двадцать второй уже уходил, подхваченный общим шагом, постепенно скрываясь за чужими спинами и одинаковыми силуэтами. Ева видела, как его плечо исчезает из поля зрения, как линия головы растворяется в движении, и в этот момент ей показалось, что всё уже кончено.

Но он обернулся.

Совсем чуть-чуть, на короткое мгновение, словно проверяя, осталась ли она на месте. Он смотрел так, будто хотел запомнить её лицо до мельчайших деталей, чтобы унести туда, где больше не произносят имён.

Ева почувствовала, как сердце сжимается и отзывается глухой болью, будто между ними натянулась тонкая нить и она вот-вот оборвётся.

Потом поток окончательно поглотил его фигуру.

Коридор снова стал просто коридором.

А она осталась стоять, держа в себе это короткое мгновение, которое уже стало