Оскоров в ЦРБ - Валерий Александрович Гуров

— Мешает? — Аболтусов бросил взгляд на мой кошелёк. — Когда ты отбросишь свои старческие привычки? Установи уже наконец СБП. И выброси этот кожаный мешок.

— Покажешь как, — согласился я, не слушая друга. — А куда все врачи делись? — продолжил я расспрос.

— Кто куда. Вон Тёмыч в курьеры ушёл после окончания вуза. — Он опять хихикнул. Видимо, его забавляла эта ситуация. — С нашей зарплатой в профессии остаются либо идеалисты, либо ублюдки.

Я смотрел на Аболтусова, пытаясь понять, что он имеет в виду. Но не хотел спрашивать напрямую. Разберусь в этом вопросе чуть позже.

— Стой! — крикнул он и выставил руку шлагбаумом, преграждая мне путь.

Я врезался в его руку и остановился. Перед моим носом пронёсся большой и красивый чёрный джип.

— Икс пятый, — Аболтусов смотрел на машину влюблёнными глазами. — Моя мечта.

— Кто ж так гоняет? — недоумевал я. — Так собьёт и не заметит.

— Это машина главного врача, — пояснил Аболтусов. — Нам с тобой на такую никогда в жизни не заработать.

Он стоял на перекрёстке и заворожённо смотрел вслед быстро удаляющейся машине.

— Он идеалист? Или ублюдок? По твоей классификации? — уточнил я.

— А? Что? — сначала не понял Аболтусов. — Смеёшься? — ушёл он от ответа, разобравшись, о чём я спрашиваю.

— Ладно, пошли уже, — теперь была моя очередь тащить друга домой. — Сам же говорил, что дорога неблизкая.

Мы шли по тротуару вдоль дороги. И у меня складывалось ощущение, что ничего не изменилось за эти почти сорок лет. Те же дома, как в моё время, та же дорога. Тот же тротуар. Только во дворах исчезли беседки и песочницы, а дороги и тротуар были сплошь в ямах и колдобинах. Мы проходили квартал за кварталом. Иногда на пути попадались большие красно-белые вывески. «Магнит», «Пятёрочка», но чаще всего «Красное и Белое». Они могли располагаться как на первых этажах обычных жилых домов, так и в отдельно стоящих зданиях. Наверное, это единственное, что отличало этот городок от того, в котором жил я. Ещё поражали большие и красивые машины, которые проносились по дороге. По реакции Аболтусова я быстро научился определять, какие из них были дорогими, а какие нет. Каждую дорогую «тачку» он отмечал словом «круто».

Через полчаса мы добрались до места назначения.

— Вот и пришли, — сказал Толик с облегчением. — Я уже вспотел.

Через дорогу от нас было трёхэтажное большое здание, выкрашенное бледно-зелёным и белым цветом. Над входом большими буквами значилось: «Общежитие Районного Медицинского Колледжа № 1».

— Мы живём в общежитии, — недовольно обронил я. — Вот так повезло.

— Зато бесплатно, — возразил мне Толян.

Вокруг суетилось море молодых людей, большая часть из них были девушками. Люди сновали туда-сюда, создавая броуновское движение. Кто-то входил, кто-то выходил. А около каждой скамейки по фасаду здания собирались группы или даже толпы подростков.

Мы с трудом протиснулись через эту толпу внутрь и, закрыв за собой дверь, с облегчением выдохнули. В общежитии был спёртый воздух и слабое освещение. Зато почти не было людей.

— Нам на второй этаж, — Толик продолжал вести меня. — Комната 211.

Когда мы подошли к своей комнате и Толик стал искать ключи, в другом конце коридора я заметил знакомую фигуру. Полные ноги и бёдра. Сбитое короткое тело. Жидкие волосы, собранные в пучок. Я знаю эту женщину. Это же моя медсестра.

— Лена? Что Вы тут делаете?

Глава 6

— Ещё раз здравствуйте, Петр Иванович, у меня подработка, — она показала швабру и ведро. — А Вы тут какими судьбами?

— Мы здесь вроде как живём, — я, в свою очередь, показал большим пальцем через плечо на Аболтусова. — Комната 211.

Возникла секундная пауза. Лена попробовала ей воспользоваться, пытаясь уйти от неприятной беседы.

— Лена, стойте, — я не мог её просто так отпустить. — Почему Вы не возьмёте подработку в поликлинике?

— Я и так работаю на полторы ставки, больше не разрешают, — она тяжело вздохнула. — Да и при переработке оплата за час выходит меньше, чем за час основной ставки.

Я не совсем понимал, о чём она говорит. В моём представлении за переработку должны платить больше. Но не верить ей не было оснований. Опыт подсказывал, что жалуются люди обычно честно. Да и Лена создавала впечатление самоотверженной женщины, не способной на подлость и ложь.

— Лен, объясните, пожалуйста? Я же всего неделю работаю и не понимаю, как такое может быть? Это же переработка, за неё же платят по двойной таксе.

— Ох, — она тяжело вздохнула. — Понимаете, они считают переработкой только то, что не введено в ставку, и только то, что официально проведено по графику работы. А всё остальное считается из расчёта стоимости рабочего часа. А стоимость часа работы они считают от оклада.

— И?

Я всё ещё не понимал.

— И всё, — она опять тяжело вздохнула. — Из расчёта ставки за оклад они и платят. Грубо говоря, плюс пол оклада и какие-то мелочи типа 150 рублей за молоко. А премиальный фонд не увеличивается. Поэтому выходит, что работы почти в два раза больше, а зарплата растёт на 10 — 15 процентов.

— Это невозможно! — Я не верил, что такая несправедливость может оставаться безнаказанной. В моё время нельзя было даже представить, что выпускник мединститута будет работать доставщиком, а медсестра — поломойкой. И дело тут не в том, что одни работы хороши, а другие нет. Совсем не в этом. Дело в затраченных усилиях для получения квалификации медсестры или, тем более, доктора. — А кто-нибудь писал жалобы?

Лена не сдержалась и хихикнула.

— Молодость, зеленость, — снисходительно произнесла она. — Конечно, писали.

— И что?

— И через пару месяцев увольнялись, — их съедало руководство.

Опять вздох.

Как-то это неправильно. А как же «Кадры решают всё»? Ещё один вопрос, который предстояло решить. Исправить.

— Подождите, — я не унимался. — Но зачем? На что Вам деньги?

— Петр Иванович, — она замялась. — Это… По семейным обстоятельствам. Не хочу об этом говорить.

Я кивнул с пониманием.