Вирус Aeon. Нева - Татьяна Кравченко

Она резко тронула с места, и джип выкатил за ворота особняка.

— У нас здесь есть какое-то будущее. Пусть хрупкое, пусть тяжелое. А там… — она мотнула головой в сторону бескрайних лесов и мертвых полей за периметром, — там ничего нет. Ты и сам это прекрасно знаешь, раз путешествуешь уже пару лет.

Она на секунду замолчала, давая ему прочувствовать тяжесть своих слов.

— Я рискую, — повторила она, и в ее голосе впервые зазвучала не маска лидера, а усталая тревога живого человека. — Вдруг, вы — волки в овечьей шкуре? Захватите наш город, перережете нас ночью. Только вам ума не хватит всё это сохранить. Сожрете наши запасы за месяц, посеете хаос, разрушите дома… И что дальше? Опять скитаться? Оправдывая свое ничтожество тем, что «мир жесток»?

Они ехали по главной улице Пальмонта.

— Я предлагаю крышу над головой и еду. От вас мне нужно только одно: желание. Желание жить, а не выживать. Строить, а не разрушать. Работать, а не отнимать.

Ее пальцы сжали руль.

— Никто не принесет нам готовое на блюдечке. Никто не завезет свежий привоз в супермаркет. Всё, что ты видишь вокруг — всё сделано нашими руками. Выстроено. Выстрадано.

Дейв слушал, глядя на нее.

— Не бойтесь нас, Нева, — тихо, но очень искренне сказал он. — Мы не волки. Мы… простые люди. У нас за все это время были только одни мысли: найти хоть крошку еды и закинуть в рот. Чтоб не умереть сегодня.

Он сглотнул, глядя в окно.

— Мы ели в лесах ягоды, если повезет найти. Иногда ловили белку, или даже енота… это был праздник. Бывало, жевали траву, чтобы обмануть желудок. А сейчас… Сейчас я как будто в рай попал. В тот самый, про который уже и забыть успел.

Нева молча кивнула, свернула на дорогу, ведущую к ферме, и после паузы спросила:

— Откуда вы, Дейв? Ты и другие. Расскажи. Как это началось для вас?

Вопрос, казалось, застал его врасплох. Он откинулся на спинку сиденья, и его взгляд стал отсутствующим, уносясь в прошлое.

— Мы из Хармонди, — начал он медленно, подбирая слова. — Небольшой город. Там всё и началось. Сначала по телевизору — новости о беспорядках, о каком-то новом вирусе. Потом связь пропала. А потом… потом они пришли.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Первые дни были самыми страшными. Не от них, а от людей. Магазины разграбили за сутки. На заправках перестрелки были за последний бак бензина. Мы с Лизой, моей женой, и нашим сыном Джошуа… мы забаррикадировали себя в своем доме. Сидели, слушали крики, выстрелы. А потом наступила тишина. Такая… звенящая. И тогда мы поняли — надо уходить.

Он описал, как они вдвоем с Лизой, пока Джошуа спал, в панике сгружали в их старенький внедорожник всё, что могли: банки с фасолью и кукурузой, пачки макарон, бутылки с водой, всю аптечку, теплые одеяла, одежду. Помнил, как Лиза, плача, положила на сиденье его старую бейсболку и фотоальбом. Он тогда сказал ей: «Это лишний вес», а она ответила: «Это память. На всякий случай».

— Мы уехали на рассвете. Выехали на трассу, а там… ад. Машины брошены, некоторые горели. Кое-где уже они бродили. Мы ехали по обочине, по тротуарам, лишь бы проехать. Цель была одна — уехать подальше.

Первые недели они двигались от города к городу, от поселка к поселку. К ним по дороге присоединялись другие беженцы — такие же испуганные, такие же потерянные. Образовалась небольшая колонна — человек двадцать, на нескольких машинах.

— Мы держались вместе. Потому что в одиночку было совсем страшно. Объединили запасы, установили дежурства. Думали, вот, пересидим это где-нибудь в лесу, пока армия всё не наладит… — он горько усмехнулся. — Глупцы.

Их «золотой век» длился, пока был бензин. Они находили заброшенные фермы, иногда удавалось найти склад с едой, которую не забрали первые мародеры. Но с каждым днем бензина становилось все меньше. Заправки были сухими или охранялись вооруженными бандами.

— Последние канистры мы растянули на неделю. Ехали на самых низких передачах, глушили двигатель на каждом привале. А потом он кончился. Совсем. — Дейв закрыл глаза, вспоминая тот день. — Мы стояли на пустынной дороге. И понимали, что это конец. Конец той жизни. Мы оставили машины. Выгрузили всё, что могли унести на себе. И пошли. Просто вперёд. Куда глаза глядят.

Их группа превратилась в караван отчаяния. Они шли, таща на себе свои жалкие пожитки. Ноги стирали в кровь. Джошуа, которому было тогда десять, плакал от усталости. Лиза тащила его половину пути на себе.

— Мы теряли людей. Не только от… них. Один мужчина, Билл, просто умер ночью от сердечного приступа. Девушка, Сара, умерла от заражения крови — поранила ногу ржавым гвоздем. Мы не могли ей помочь. Аптечка давно кончилась. Мы просто оставляли их там, где они падали. Закапывали, если были силы. А чаще — нет.

Самым страшным стал день, когда они потеряли Лизу. Они ночевали в заброшенной церкви в какой-то деревне. Она пошла с двумя другими проверить соседний дом в поисках еды. Их окружили. Они смогли отбиться, но Лиза… ее укусили за руку.

— Она это скрыла, — голос Дейва дрогнул. — Думала, пронесет. Но через несколько часов начался жар, бред… Она умоляла меня… — он не договорил, сжав кулаки. — Я ее похоронил сам. В лесу, под березой. Сказал Джошуа, что мама умерла от болезни.

После смерти Лизы что-то сломалось в самом Дейве. Он держался только ради сына. Но полгода назад они нарвались на засаду в маленьком городке. Стая мертвых вывалилась из подвала магазина, где они искали еду. В давке, в панике, он на секунду выпустил руку Джошуа…

— Я его больше не видел, — прошептал он, и в его голосе не осталось ничего, кроме пустоты. — Я искал его. Два дня. Кричал, пока не охрип. Но… ничего. Он либо убежал, либо… — он не стал договаривать.

С той поры он был просто телом, идущим за группой. Механиком, который помнил, как чинить вещи, и парой сильных рук. Он не жил. Он существовал. До вчерашнего дня. До Пальмонта.

Он закончил свой рассказ. Они как раз подъехали к ферме. Дейв смотрел на загоны