Фантастика 2026-145 - Ярослав Яловецкий

которая ведет к Мирель, ты не свободна. Пока твоя жизнь зависит от ее дыхания, я не смогу считать, что ты в безопасности. И если есть способ вырвать тебя из этого окончательно, я не стану колебаться только потому, что эта связь пройдет через меня.

— Но ты не знаешь, как это изменит тебя, — шепчу я. — Не знаешь, что будет потом. Может быть, ты тоже начнешь чувствовать иначе. Может быть, тебе станет тяжелее. Может быть, ты...

— Может быть, — спокойно перебивает он. — Но я все равно пойду на это. Селина, я уже выбрал тебя однажды там, где цена была выше любой нынешней неопределенности. И выбрал бы снова. Неужели ты правда думаешь, что теперь я начну отступать из-за страха перед тем, что наша связь станет еще теснее?

— Ты говоришь так, будто это совсем тебя не пугает, — шепчу я.

— Меня пугает только мысль, что я мог бы оставить тебя в этой связи еще хоть на один день дольше, чем нужно. Все остальное я переживу.

Я больше ничего не говорю. Только смотрю на мягкий вечерний свет у него на лице, на ту спокойную силу, с которой он держит меня рядом, и понимаю, что мне уже не нужно искать в этом дне никаких особых слов. Все главное давно сказано.

Музыка все еще льется над садом, рояль звучит глубже, виель ведет мелодию тоньше, а вокруг нас смеются, говорят, поднимают кубки. Теоден что-то слишком громко объясняет Алерику, Эрис качает головой, Лина прячет улыбку, когда снова ловит на себе взгляд Ривена.

Я успеваю охватить все это одним взглядом, и в груди становится так полно и тихо, что мне почти трудно дышать.

— Пойдем, — произносит Каин.

Я поднимаю на него глаза.

— Уже?

На его губах появляется та самая улыбка, от которой у меня каждый раз слабеют колени.

— У нас есть не завершенное дело, помнишь?

Я тихо улыбаюсь и вкладываю пальцы в его ладонь.

Мы уходим, не привлекая к себе лишнего внимания, просто медленно выскальзываем из круга света, музыки и голосов. Каин держит меня, будто в этом мире действительно нет ничего естественнее, чем я рядом с ним. И в этот миг я знаю наверняка: ледяной иней больше не властен над моим сердцем. Потому что холод бессилен там, где жива любовь.

Эпилог

Эпилог

Не было животворнее эпохи, чем та, что пришла после великого излома, когда мир, переживший восстания, мор и старые долги крови, наконец решился измениться. Не было труднее времени для тех, кому выпало жить на рубеже старого и нового порядка, потому что именно им пришлось нести на себе тяжесть чужих ошибок, разгребать пепел древней лжи и учиться смотреть друг на друга без страха. И все же именно эта эпоха, столь хрупкая в начале и столь упрямая в своем становлении, стала для Альверонда временем, когда легенды впервые перестали служить оправданием жестокости и превратились в память о правде.

О короле Каине Эрдане в поздних летописях писали прежде всего, как о правителе, который не ограничился браком с эридой и красивыми словами о мире, но действительно вернул эридам место рядом с людьми, поставив их наравне с прочими народами Альверонда. Исполняя обещание, данное когда-то в самые темные дни, он объездил города, и в каждом говорил одну и ту же правду о прошлом. Для многих это стало потрясением, для иных — унижением, для некоторых — поводом к гневу, но король не отступил и не смягчил ни одного слова, ибо считал, что мир, построенный на полуправде, неизбежно снова приведет к крови. И потому именно его запомнили не только как сильного государя, но как человека, выполнившего свое обещание до конца и сделавшего правду основанием новой эпохи.

О королеве Селине писали особенно много, ибо даже в поздние годы не находилось человека, способного смотреть на нее равнодушно. Как королева она не осталась молчаливым знаком мира между двумя народами, но быстро стала его живой опорой. Именно при ней в Веларроне появились первые открытые дома примирения для людей и эридов, первые общие лечебницы, и первые новые своды закона, защищавшие эридов как подданных. Она много ездила по городам и окраинам, являясь туда, где еще жили суеверие, обида и недоверие, и одним своим спокойным присутствием делала для нового порядка больше, чем иные советники долгими речами. А когда через два года после свадьбы королева родила наследника, весь Альверонд замер, ибо многие с тревогой ждали, каким окажется дитя союза эриды и человека, не станет ли оно новым знамением беды или новым чудом, которого мир не сумеет принять. Но младенец родился человеком, и лишь глаза его с первого дня сияли редкой, невозможной красотой — чистым аметистовым светом, унаследованным от матери. И даже самые суеверные смолкали, глядя на него, словно сама новая эпоха положила им на руки зримое доказательство того, что жизнь способна соединять то, что веками казалось несовместимым.

Ривен, тот самый беловолосый насмешник, о котором в народе ходило немало историй, остался в летописях фигурой почти легендарной еще при жизни. По воле короны он был назначен связующим между Луциором и Веларроном, к ужасу советников, к восторгу солдат и к постоянному внутреннему раздражению тех, кто считал, что дипломатия требует скучного лица и сдержанного языка. Но, как ни пытались его представить то грубияном, то дикарем, то неудобным героем, все записи сходятся в одном: именно он понимал обе стороны слишком хорошо, чтобы дать им снова скатиться в привычную взаимную ненависть. Позже в придворных записях рядом с именем Ривена все чаще стало появляться и другое имя — Лины Верн, сперва как имя служанки при королеве Селине, а затем уже как имя его супруги.

Об алхимике Рогнаре Маре писали с особой осторожностью, потому что ни одна летопись не решалась до конца сделать из него ни злодея, ни праведника. Слишком страшным было его прошлое и слишком важной оказалась его роль в спасении тех, кого он когда-то помогал губить. Именно его труды и открытия помогли Альверонду окончательно остановить Воронью хворь. Он же, по велению короны и по собственной упрямой воле, много лет работал рядом с эридами, помогая им учиться жить собственным имфирионом, не цепляясь за человеческие чувства как за единственный источник силы, и с каждым годом эта древняя нужда слабела, пока не стала для нового поколения эридов страшным воспоминанием о прошлом.