Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Демидов посмотрел на мою ладонь.

И только потом — на меня. И в эту микросекундную задержку я увидел, как в его светло-серых глазах что-то быстро посчиталось, отложилось и приняло решение.

Он протянул мне свою руку. В белой лайковой перчатке.

Я сжал её.

Через лайку я почувствовал кисть худощавую, с длинными аристократическими пальцами и абсолютно холодную. Никакого тепла. У живого человека рука в перчатке через десять минут на банкете прогревается до температуры тела. У Демидова рука была температуры воды из-под крана.

— В перчатках, Павел Сергеевич? — сказал я с тёплой улыбкой, не выпуская его кисти. — В помещении? Извините, не удержусь, как лекарь спрошу: что у вас?

Дамы рядом коротко переглянулись. Секретарь чуть приподнял бровь.

Демидов улыбнулся мне ещё шире.

— Возрастное, Илья Григорьевич, — сказал он мягко. — Дерматит обострился. Контактная форма, на руках. Лечащий запретил рукопожатия категорически, особенно в людных местах. Вы же понимаете, инфекционная нагрузка…

— Контактный дерматит, — эхом повторил я, мысленно прокручивая дифдиагностику. — Это любопытно. У вас он односторонний или симметричный?

— Симметричный.

— А зуд ночной или дневной?

— Простите?

Демидов улыбнулся, но я заметил: на полмиллиметра его улыбка стала жёстче. Он не ожидал клинического допроса.

— Видите ли, Павел Сергеевич, — сказал я с тем же неподдельным интересом, не выпуская его руки, — у симметричного контактного дерматита есть характерная суточная динамика. Если зуд ночной — это, скорее всего, аллергический генез, и я могу подсказать неплохой протокол. А если дневной, то стоит подумать о профессиональной сенсибилизации, в нашем возрасте это бывает. Я много с таким работал. Хотите, посмотрю ладони прямо сейчас? У окна свет хороший, пять минут разговора.

Я говорил всё это с тёплой, приветливой интонацией коллеги, готового бескорыстно помочь старшему товарищу. Дамы рядом снова переглянулись. Одна из них — пожилая, с диадемой — посмотрела на Демидова с сочувственным любопытством. У неё на лице было ясно написано: ну посмотрите, какой милый молодой человек, какой внимательный, не упустите случая.

Демидов держал лисью улыбку идеально. Только в самом нижнем веке у него теперь чуть-чуть подрагивал мускул. Я зафиксировал это автоматически, как фиксируют у пациента признак, который он сам ещё не осознал.

— Илья Григорьевич, — произнёс он с мягкой вежливостью человека, отказывающего ребёнку, — вы крайне любезны. Но банкет, не место для медицинских консультаций. Тем более что мой случай уже находится под наблюдением, и протокол расписан на полгода вперёд. Я непременно воспользуюсь вашим предложением как-нибудь в более подходящей обстановке.

— Жаль, жаль, — сказал я искренне. — В моём центре завтра приёмный день, у меня окно в одиннадцать. Запишитесь по телефону на моё имя, я буду рад.

— Непременно, — кивнул он.

— И помните: дерматит в вашем возрасте — это часто маркер чего-то более системного. Эндокринология, обменные нарушения, ранние признаки… ну, разного. Лучше показаться. Вы как магистр должны это понимать.

Я наконец отпустил его кисть. Перчатка под моими пальцами была сухой, гладкой, и в самой подушечке большого пальца я успел нащупать едва заметный уплотнённый шов. Лайка дорогая, шитая на заказ, под его руку.

Демидов выдержал короткую паузу.

— Вы очень внимательный коллега, Илья Григорьевич, — произнёс он. — Я всегда это ценил. Ещё с того экзамена по подмастерью, помните? Вы тогда поставили диагноз Волосенковой. Случай был сложный.

Это было сказано без угрозы. Он только что напомнил мне, что знает меня давно. Что у нас общая профессиональная история. Что у него на меня есть свой, выстроенный за годы психологический портрет. И что ничего из того, что я сейчас изображаю, его не сбивает.

Я посмотрел ему в глаза.

— Помню, Павел Сергеевич, — сказал я ровно. — Хороший был экзамен.

— До встречи, Илья Григорьевич.

— До встречи.

Я кивнул дамам, секретарю, отступил на шаг и пошёл прочь.

Шёл я медленно. Снов не торопясь и кивая встречным. Внутри у меня клокотало, и я держал клокотание исключительно за счёт привычки. У лекаря с реанимационным стажем под крышкой всегда что-нибудь клокочет — пациент умирает, родственник кричит, операционная медсестра роняет инструменты, — и крышка остаётся на месте автоматически.

Я отошёл к Нике. Кристина и Наталья Игоревна стояли там же, где я их оставил.

— Ну? — тихо спросила Ника.

— Ничего, — сказал я. — Не клюнул. Перчатки не снял. Скан не пустил. Вежливо ушёл.

Ника всмотрелась в моё лицо.

— Ты что-то понял, Илюша. У тебя глаза.

Я молчал.

Я только сейчас, с трёхсекундным запозданием, понимал, что именно я понял.

Демидов мог пустить ментальный зонд через перчатку. С потерей мощности, с риском, со следом в астрале — но мог. Десятикратная потеря для него, опытного менталиста с тридцатилетней практикой, не катастрофа. Если бы он действительно хотел снять с меня слепок — что я знаю, кому говорил, насколько глубоко, — он бы рискнул. Я предъявил ему повод. Я держал его кисть пять секунд. Этого было бы достаточно.

Он не пустил.

Не потому, что не мог. А потому, что ему это не было нужно.

Он пришёл сюда не за тем, чтобы прощупать меня.

— Илюша, — повторила Ника. — Что?

— Подожди, — сказал я. — Дай ещё минуту.

Я повернулся к залу. Огляделся.

Музыка. Шуберт сменился вальсом, и пары уже начинали выстраиваться в центре зала под открытие танцевальной части. Барон Штальберг суетился у главного стола, проверяя что-то у метрдотеля. Икра на льду. Ледяные лебеди. Двести лиц во фраках и платьях, говорящих между собой, смеющихся, поднимающих бокалы.

И в этой картине, по периметру, у выходов и окон — мои и его.

Тарасов. Семён. Зиновьева. Ордынская. Шаповалов. Кобрук. Грач. Артём с Кристиной. Это мои.

Швейцар у дверей. Двое официантов. «Гость» у окна. Двое «технических». Скрипач в квартете. Это его.

Демидов.

Демидов знал моих. Каждого. Но они-то как раз подозрений не вызывали. Были моими друзьями и все. Это нормально.

А теперь — самое тонкое.

Демидов мог знать и Серебряного. Знал, что Канцелярия его ищет, знал, что Канцелярия его ловит, знал, что Канцелярия может быть в этом зале. Один-единственный плотный взгляд по периметру, и для опытного менталиста — это пять минут профессиональной развёртки. Швейцар, у которого глаза двигаются по неправильному сектору. Официант, игнорирующий поднос. Гость у окна, который не пьёт. Скрипач с офицерскими