Новые опасные видения - Харлан Эллисон

же принялся с ним возиться, стараясь раскрыть замки, притом что с трудом мог согнуться. Элоиза решила, что у него бандаж из-за позвоночной грыжи или какая-нибудь костная болезнь – наклоняясь, отоларинголог каждый раз морщился и с шипением втягивал воздух через сжатые прогнившие зубы.

– Ассистент! – проревел он, и на сцену вышел медбрат/медсестра, одетый, как на операцию, – в маске, халате, бесполый. Вдвоем они без разбора выкладывали инструменты на пол, пока публика болтала и выпивала. Элоиза наблюдала в зале за врачом, которого артрит так скрутил в три погибели, что ради каждого глотка виски ему приходилось прилечь на пол – пить стоя было невозможно. Один коллега упрекнул его за употребление алкоголя, но врач с артритом ответил: хоть алкоголь и вреден, из него получается неплохой анальгетик. К тому же, продолжал он, он хотя бы не курит, потому что табак вызывает рак; другой врач возражал из облака дыма от трубки, что не вызывает. Так они нелепо перешучивались, пока отоларинголог на сцене не попросил погасить свет. Несмотря на жалобы публики, медбратья задернули окна и притушили освещение, и в Театре стало совсем темно. Элоиза заметила слово «Выход» над дверью в конце зала, которую раньше не видела.

– Черт, – ругнулся врач, потерявшись в темноте. – Свет.

Свет стал ярче, и ассистент помог врачу вставить новую батарейку в налобный фонарик.

– Свет! – гаркнул он снова, и затем опустил на Элоизу конус света от своего фонаря. – Откройте рот.

Она открыла рот – только чтобы в него вставили ретрактор.

– Скажите «а».

– А-а-а-а-аг-гх-х-х!

По ее подбородку стекала слюна, и ассистент поспешил промокнуть ее ваткой. Врач всматривался и тыкал в горло, потом провел скрупулезную переднюю риноскопию с носовым расширителем.

– У вас сопля в носу, – объявил он.

– А-а-а-агх-х!

Он тихо заговорил нараспев, пока ассистент записывал скорописью на первых попавшихся белых накрахмаленных поверхностях.

– Признаки ринита, синусита, эпистаксиса, полипов, фарингита, тонзиллита, аденоидной гипертрофии не обнаружены. – Врач ненадолго прервался, приложив руку ко лбу. Потом схватил жом для миндалин и кольцевидный нож Готтштейна, швырнул в сердцах на пол, неловко развернулся, поклонился публике всего на дюйм и ушел со сцены. Ассистент раскрутил ретрактор во рту Элоизы, дал ей комок хирургической марли, сгреб все инструменты в кучу и побросал в сумку на колесиках. Уходя, он – или она – зыркнул на нее.

– Если бы мы все были такими, как ты, такие красивые инструменты лежали бы без дела в музее. – Шепот был ожесточенным, голос надломился от злости. Элоиза потерла щеку там, где в кожу впивался ретрактор, высморкалась в марлю, поморщившись из-за того, какая она кусачая, и прочистила горло. Теперь можно было вернуться к своей идее. Время уже было на исходе.

Она расслабилась каждым мускулом, закрыла глаза, рот, уши. Начала проговаривать про себя свою новую формулу:

– Я хочу быть свободной. Я хочу туда, где есть такие, как я.

Она повторяла ее медленно и ритмично, эту глубокую мантру, не отвлекаясь на звуки, доносившиеся из-за ее личной стены тишины:

– Психосоматическое умиротворение высочайшего уровня. – И раздался громкий смех.

– Что ж, и не такое бывало.

– Если она достанется им, это правда может помочь их удаче…

В отдельной ячейке внутри головы Элоизы гудели мысли о том, что с ней станет, если ее правда отдадут.

Ее разорвут на части и сожрут.

Сожгут заживо.

Бросят на растерзание диким псам.

Оставят умирать от голода на горе.

Объявят королевой.

Сделают маткой для размножения.

Все это пугало, и тогда она вспомнила, как мать говорила:

– Не дай им тебя сломать. Ничего не бойся.

Но мать никогда не сталкивалась ни с чем подобным, сейчас все было иначе – отчаянно, опасно, ужасно. Да, ее план должен сработать – так или иначе.

Она вернулась к своей идее, близко знакомясь со всем, что происходит в ее теле. А в нем было так шумно – грохот, шорох, писк, биение, – что она и не слышала новый стук в дверь и нетерпеливые возгласы врачей. Это прибыла делегация Голодающих, выклянчивать деньги и еду. Раньше Элоиза уже видела Голодающих: два больших глаза – иногда без зрачков, – огромные животы с пупочной грыжей из-за давления газов изнутри, тощие руки-ноги, кожа в нарывах, почерневшие и посеревшие струпья и нагноения. Голодающих на планете было много, и жили они в пыльных котлах, где чесались и хныкали день и ночь напролет. Врачи и обычные больные часто помогали им благотворительностью, но иногда приходили делегации требовать еще.

Элоиза отключила сострадание, услышала, как врачи выписывают чеки и заказы еды. Был бы жив Ананиас Макаллистер, видел бы это…

Во дворе.

Врожденные и Голодающие смешались, обмениваясь жалобами, демонстрируя друг другу перекошенных и недокормленных детей, состязаясь за то, кто больше достоин жалости из-за невозможности помочь своей семье. Выбрали стену, чтобы биться о нее головами, а кому не хватило места, тот пользовался землей. Кто не мог согнуться, те рвали на себе волосы, рыдали, хныкали, колотили воздух и грудь, сначала вразнобой, потом – в унисон. Толпа распалялась. Даже со всеми благотворительными чеками – что это за жизнь? Этот вопрос поднимался в смрадный воздух, поднимался и опускался, переходил из уст в уста, повторялся вновь и вновь. Врачи бы заволновались, будь во дворе кто угодно другой. Но чего бояться немощных угроз от тех, кто умел разве что плести корзинки да вязать, делать объемные рисунки да читать брайль? Кто из них перекует сталь в мечи, отольет идеальный ружейный ствол? Кто их них сможет поднять тот меч или прицелиться?

Бесстрашные врачи попивали виски, непринужденно спорили, отдавать ли Элоизу на жертвоприношение или нет, и делились своими теориями, что еще с ней можно сделать.

Элоиза не слышала ни слова. Казалось, она спит.

…….

Изолированная, способная произнести «я».

…….

Лучи солнца осветили сцену во дворе, словно там был в разгаре праздник Весны. Один врач предсказал, что день не кончится ничем хорошим, а здоровяк с птичьим лицом ответил:

– Сохраняйте спокойствие.

…….

Закрывшись в пещере собственного безупречного тела, Элоиза стала рассматривать стены. В ребристом коридоре колыхались растения, вытягивались и втягивались реснички, цепляя ее за короткое белое платье, стараясь вытолкнуть. Стучали ей по коленям.

– Назад! Поверни назад! Инородное тело! – визжали они, но она с новообретенной Волей смело шагала вперед, и пол выгибался под ней, но она все равно скользила по слизистой до развилки. Сойдет и левое ответвление, решила Элоиза. Вперед, только вперед. В проходы все меньше и меньше, где она остановилась и порылась в сумочке. О! Сумочки! Какая же с ними морока – никогда не найдешь в них, что нужно. Бумажки, флакончики, ножницы, зеркальца, письма, косметички, маникюрные наборы. Она нашла пилку для ногтей и пудреницу. Затем, как и многие борцы за свободу до нее, начала свою борьбу с того, что писала на стенах. Она