Новые опасные видения - Харлан Эллисон

Во время своего требования Элоиза чувствовала себя и очень праведно, и очень глупо. Мама была уже слишком безумна, чтобы понимать, где находится, а после недавних событий окончательно ускользнула за пределы досягаемости других умов. В ответ на ее пустую просьбу по залу лишь прокатилась волна веселья – ее мать в любом случае совершила непростительное преступление, позволив единственной дочери оставаться здоровой до двадцатилетнего возраста. Это было практически неслыханно; в высшей степени антиобщественно.

Они громко обсуждали радиографию Элоизы, анализы крови, уровень метаболизма. Всех уверили, что патологи заканчивают составление списка данных о гемоглобине пациентки, оседании эритроцитов, СМЖ, гематокрите, слюне, моче, фекалиях, содержимом желчного пузыря. Кто-то истерически воскликнул, что у пациентки великолепно работают почки, а кто-то другой отметил вслух, что никогда еще не видел столь совершенный образчик костного мозга. Кто-то настаивал, что его анализы обязательно выявят оккультную кровь в стуле, но его коллеги сомневались. Их призвали к порядку, после чего было объявлено начало формального осмотра. Элоиза надеялась, это будет не так неприятно, как уже пережитые анализы, а потом вспомнила последние вменяемые слова матери перед тем, как ту забрали.

– Не дай им тебя сломать. Ничего не бойся.

Поэтому Элоиза просто сидела и ждала, вполне расслабленно. Хорошенько оглядела театр: большие окна выходили на двор вокруг, а внутри, ряд за рядом, на мягких стульях рассиживались врачи. За ее спиной был задник, сразу перед ней – ступенька, отделяющая сцену от зала, а на потолке – очень яркие люстры. Никаких телекамер – этот конклав проходил in camera[131]; хотя наверняка она уже прославлена по всему Пергамону. Она снова посмотрела в окна на плоскую равнину за двором. Нигде не было видно других зданий, но вдали бродили группки людей, словно стада животных.

Из-за кулис спорым шагом вышла матрона. Тут же наступила глубокая тишина, и она заговорила. Деловитый голос; голос вытянутого лица; голос, говоривший от множественного числа, а не единственного.

– Кто осмотрит пациентку первым?

В зале встал человек, поднимая руку.

– Матрона, прошу – я готов.

– Хорошо, приступайте. Далее осмотр пойдет в порядке очереди.

Матрона покинула сцену, а Элоиза рассмотрела своего первого врача.

Худое патлатое тело поднялось, словно распускающийся мак: бледно-зеленое у шеи и с венчиком ярко-рыжих волос; он помахал ей над полем своих друзей, гипнотизирующий и изящный. Элоиза не знала и не интересовалась, что за истощающая болезнь или хроническое нарушение работы желез вызвало у него такой внешний вид; он не пробуждал интереса и не вселял страха.

– У меня ваш анализ люмбальной пункции, – проблеял он на пути к сцене. Она скривилась от воспоминания о процедуре: манометр, аптечная банка и шприц. Не очень-то приятно. Но то уже в прошлом; а что сейчас?

– Положите ногу на ногу.

Элоиза скрестила ноги, а он открыл большой чемодан с подносом инструментов. Извлек мягкий молоточек и стукнул ее под коленной чашечкой. Нога Элоизы дернулась и пнула врача по подбородку под общий смех и дежурные аплодисменты в зале. Врач медленно отстранился, но больше ни в чем виду не подал. Он перевел внимание на чемодан, что-то проверял в нем и отсчитывал. В чемодане лежали кисть для рисования номер шесть из верблюжьего волоса, три пробирки с таинственными веществами, три маленьких целлофановых пакетика, острая булавка и камертон. По камертону он громко звякнул, посмотрел Элоизе в лицо и лукаво спросил, настроен ли он.

– Вроде бы нормально, – ответила она.

– Хорошо, хорошо, – пробормотал он с профессиональным видом и вдруг без предупреждения воткнул ей булавку в голень. Элоиза вскрикнула, а врач со своими коллегами рассмеялся.

– 1:1! – крикнул кто-то.

Он открыл пробирку, облизал палец и макнул в хранившийся внутри порошок.

– Попробуйте.

Она попробовала.

– Это соль.

– А это?

– Сахар.

– Совершенно верно.

Он убрал третью пробирку в чемодан. Затем открыл пакетик и поднес к ее красивому носу. Она вдохнула.

– Пахнет цветами.

– А это?

– Тленом.

– Слишком верно, – он принюхался и поскорее убрал.

Врач аккуратно приподнял тонкой белой рукой подол ее короткого белого платья. Коснулся ее ягодицы, расплющенной на кресле, кисточкой номер шесть, из верблюжьего волоса.

– Что чувствуете?

– Можно сказать, что мягкое касание крылышка новорожденного мотылька в сумерках, а можно сказать, что это вы щекочете мне задницу.

– Именно.

Она присмотрелась к нему: казалось, его глаза – не шарики в глазницах, а сделаны из пластмассы и уходят глубоко в голову. И все-таки он мог видеть.

– Закройте глаза, – приказал он. – Расставьте руки по сторонам.

Элоиза сделала, как сказано, но приготовилась к ожидаемой щекотке под мышкой.

– Быстро сведите указательные пальцы.

Она свела.

Врач поднялся, убирая свои игрушки. Повернулся к залу.

– У нее стальные нервы, и все органы чувств – в полном порядке! – Чем никого не удивил. На сцену поспешила Матрона.

– Прошу покинуть сцену, – прогремел ее раскатистый голос. Он поплелся прочь – побежденный и разочарованный.

– Прошу на сцену следующего врача.

В наступившем молчании можно было услышать хрип и щелчок золотой таблетницы, когда следующий врач, багроволицый, принял дозу дигиталиса, откладывая острый сердечный приступ. Он возился со стетоскопом – толстые пальцы никак не могли ухватить резиновую трубку. Послушав ее чуть двигавшуюся грудь и постучав по ней, он убрел, качая головой. Не последовало почти никаких комментариев и никаких аплодисментов. Матрона вызвала следующего. Элоиза глядела в окна и ждала, пока медбрат осмотрит тележку с инструментами. Она заметила, что к Театру приближается группка людей.

– Тампоны, маточные щипцы, маточный зонд, гинекологическое зеркало Куско, зеркала двустворчатое и в виде клюва, гинекологический крем.

Элоиза поморщилась от неприязни к холодному и неприветливому металлу. Ее мазки с шейки матки наверняка уже показали, что с репродуктивными органами все в порядке? Но это, конечно же, ритуал, демонстрация публике ее удивительного здоровья со всех сторон. Она расслабилась и наблюдала за приближением гинеколога. Грузный малый с бычьей шеей прошаркал по розовым пластмассовым ступенькам прохода и, крякнув, поднялся на сцену. Он постоянно чесал руки, скрежетал зубами, дергал подбородком из-за тяжелого и болезненного раздражения кожи. Осыпались, заметно планируя на ярком свету, белые, окровавленные хлопья эпидермиса, а потом и дермиса. И он к тому же пробормотал, что, пока его пожирал псориаз, хотя бы отступила астма; врач смазал руки кремом из маленького тюбика и оглядел свои инструменты и пациентку. Элоиза взглянула на его воспаленную и кровоточащую кожу, напоминая себе, что такие болячки вызвала не инфекция. Врач надавил на рычаг сбоку ее кресла, и то разложилось в кушетку. Достав с нижней полки тележки сложенную чистую простыню, он накинул ее на Элоизу, потом подвернул, чтобы раскрыть ее ниже талии.

– Поднять колени. Развести и не сдвигать.

Лежа под простыней, Элоиза рассматривала ногти, вздыхала от нетерпения и скуки и морщилась, когда в ее вагину скользнуло холодное металлическое зеркальце. Она лежала, не чувствуя боли, а в голове складывались идеи,