Новые опасные видения - Харлан Эллисон

горка паутины на полу. На его глазах они промокли насквозь, растворились, слились с кровью и мокротой в виде волокон, словно водоросли. Желтый пол рыжел, стал крахмальной консистенции. Другими словами – липкий.

– Думаю, уже достаточно, дорогая, не находишь? – сказал мистер Мор. – Не пора ли уже прекратить?

Он вернулся к зеркалу и вынул зубы один за другим. Они стучали – один за другим – в фарфоровой раковине, почти невидимые. Белые. Белые.

– Значит, ты готов, дорогой? – спросила жена. А потом – капитуляция, нежная капитуляция, ах-х-х, когда через пол одна за другой проскользили ее ноги и ударились с тихим стуком (как большие спагеттины) о водопроводные трубы, плеснув рыжими брызгами крови-мокроты на стены, заодно поливая расцветающие там орхидеи. Всасывающие звуки. Отвалился большой палец, ноготь с него. Мистер Мор подобрал ноготь и прикарманил – потом получился хороший медиатор, когда он играл на своей арфе, перебирая струну за струной.

Он пнул ноги в сторону.

– Да, дорогая, я готов, – объявил он.

– Тогда зови детей. – (Стр. 456, сразу перед самым интересным: «Когда и где это возможно, удовлетворяйте любопытство детей о том, что происходит за закрытыми дверями взрослых; любой ценой старайтесь не подпитывать это любопытство, это желание принадлежности».)

Мистер Мор позвал детей, и все вместе они водрузили ее тело на кровать – покрытую паутиной – и он хлестал ее оливковыми ветвями и обструганными ивовыми розгами, которые хранил в шкафу, а дети смотрели и аплодировали. В этот раз она кричала великолепно; ее тело сочилось мокротой, а потом испускало огромные клубы пыли, напоминающие бурые перья.

Потом он сыграл зубами на арфе, и дети снова хлопали. А потом они собрали ее заново с помощью зубочисток и красного воска с сыра гауда. Почти. Иными словами, целиком, не считая одной кисти и ногтя большого пальца. Ноготь мистер Мор придержал у себя и потом заказал из него кольцо. А ладонь наконец нашли, когда тем вечером она заползла в кровать к одному из детей (Тому, старшенькому).

Тем вечером на ужине (телятина в кетчупе и чаудер в сухом молоке) он всем прочел строгую нотацию (указ. соч.). А на следующий день, в понедельник (к слову, День Колумба), нанял новую служанку. У нее были белые-пребелые зубы и плоские ногти, бедра – как седло, а соски – как пробки от кьянти.

Звали ее Женевьева, и дети ее обожали.

Послесловие

à les étrangers

Сейчас 16 марта 1970 года. Десять утра, три часа сна, звонит телефон. Харлан каким-то образом – как, черт возьми? – узнал, где я. Звонит с другого конца Штатов, трясет с меня послесловие, «Уж найди где-нибудь пишущую машинку и пришли завтра». И: «С тобой в постели женщина?» – «Нет, ей надо было на работу» – и повесил трубку. И вот я сижу в постели спросонья, пытаюсь вспомнить, что он там наговорил. Я не привык вставать раньше двух-трех, к тому же в Нью-Йорке утра хуже почти всех на свете. А ведь они все довольно ужасные.

Теперь я в Порт-Ауторити, отъезжаю из Нью-Йорка. Размышляю о стихах Тадеуша Ружевича:

Мне двадцать четыре годаменя гнали на бойню,но я уцелел[127]

и о словах Уоллеса Стивенса: когда вера сдает во внешнюю реальность, остается подпитываться своим разумом. Но: а насколько хватит его. Я только что звонил своим литагентам. Без новостей? Без новостей. Я снова на пути из города. Можно ли до тебя добраться?

Два часа дня. Пишу это на бумаге отеля «Алконкин», где я жил, когда меня нашел Харлан; жил на кредитку, потому что денег у меня нет уже много месяцев. Страница лежит на романе Микки Спиллейна, а под ним – сборник французских стихов, Гильвик. Вчера приезжали друзья из Лондона (где были наконец дописаны эти рассказы). Через несколько месяцев я отчаливаю на Континент, и в Польшу, но сначала надо в Нэшвилл, по делам. По дороге туда остановился на 42-й улице, чтобы купить новый нож. На витрине было написано Ici parlons Français[128], и мы с продавцом поговорили по-испански, пока он показывал футляр с ножами. Итальянский стилет; со штифтовым замком из него можно сделать выкидной. Нью-Йорк меня пугает.

…И вот обо всем этом, Харлан, каким-то образом все рассказы.

Pokój. Miłość[129].

Джеймс Саллис

Предисловие «Элоиза и врачи с планеты Пергамон»

Я никогда не встречался с Джозефиной Сакстон, автором весьма примечательного рассказа, следующего ниже, поэтому могу только сообщить вам, что ее представляет (профессионально) агент миз Вирджиния Кидд, что на данный момент у нее вышли две книги («Иерогамия Сэма и кузнеца» – The Hieros Gamos of Sam and An Smith, Doubleday, 1969, и сборник «Вектор на Седьмую» – Vector for Seven, Doubleday, 1970) и что это одна из самых леденяще оригинальных писательниц, каких я читал. Я бы прибавил больше, но, думаю, миз/мистер Сакстон (скоро вы поймете мою путаницу) может сам/сама сказать все, что посчитает нужным. Понимаете, у меня на руках 4 (прописью – четыре) предисловия. А еще 4 послесловия. На склоне лет я стал мудрее, а потому – без лишних трудов – представляю вам Километр Предисловий от Сакстон.

1: На самом деле Джозефина Сакстон – мужчина и просит не раскрывать его настоящее имя. Он взял псевдоним, чтобы публиковаться в наш, по его выражению, «Век Великой Матери». Среди немногих деталей, что нам сообщить можно, есть следующие: он владеет бакалейной лавкой, по выходным играет в боулинг, женат, имеет дочь-подростка, которая планирует стать секретаршей. Унаследовав магазин, больше он ничем не занимался; каждый год ездит в отпуск в Блэкпул. Его роман «Иерогамия Сэма и кузнеца» вышел в августе 69-го от Doubleday, за ним последует «Мировоззрение миссис Амелии Мортимер и друзей» (The Weltanschauung of Mrs. Amelia Mortimer and Friends). По его словам, он не знает, откуда берет идеи, – они приходят сами по себе, пока он отвешивает сыпучие товары.

2: Джозефина Сакстон – это бабуля Моисей от новых писателей: она только что отпраздновала свое 77-летие. Была замужем пятнадцать раз, у нее пятнадцать внуков и шесть правнуков. Она наконец отказалась от мысли о браке как образе жизни и приняла обет в монастыре Кали-Лунг-Гомпу в тибетском Туркестане, где теперь и пописывает романы и рассказы между медитациями. Начала писать всего четыре года назад, чтобы занять зимние вечера и не дать себе превратиться в кабачок. По ее словам, она «феноменально уродлива – метр тридцать семь с мозолями, лысая, как арбуз, и так и не восстановила фигуру после близнецов, которых было десять». Она намекает на наличие неких удивительных способностей, которые развивает благодаря Учителю в монастыре: например, способность видеть жизнь на других планетах, убивать яков силой мысли