Новые опасные видения - Харлан Эллисон

Послесловие

«Этот банальный рассказ как будто написала школьница. Это идеальный пример всего, что только можно сделать неправильно, в одном тексте».

На свой второй день в Кларионской творческой мастерской по фантастике и фэнтези (1968) Харлан высмеял мой рассказ. «Вот вы сами покажите, как женщина может „проколебаться“ через комнату»,– потребовал он. Я не смогла. В конце того урока я заявила, что напишу рассказ.

Но сначала взяла простой белый лист бумаги и написала самой себе напоминание. Я написала: «БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ, ХАРЛАН ЭЛЛИСОН». И каждый раз, когда была готова сдаться, смотрела на это напоминание и решительно возвращалась за пишущую машинку. Посреди той ночи я прибавила мелким шрифтом: «Я это сделаю». И на следующее утро дописала «Все простыни белы». После критики Харлана мне бы хватило просто написать хороший рассказ. Я с нетерпением ждала его реакции. У меня и в мыслях не было, что он его купит.

За это и многое другое, Харлан, – спасибо.

Предисловие «Ткань»

Возможно, только у рассказов Джеймса Саллиса в этой книге будет два послесловия. Одно в начале, другое в конце.

Не считаю нелогичным такой отход от формы ради одного только Саллиса, а не всех остальных сорока одного автора в книге. Джим Саллис – явно один из самых важных писателей, каких порождал наш жанр. Его появление на сцене было темой обсуждений и высоких ожиданий еще задолго до публикации первого рассказа. Достойные доверия критики, прочитавшие его работы в рукописи, разослали весть: у нас на руках нечто выдающееся.

И его потенциал реализовался с лихвой. Из-за первого сборника рассказов Джима, «Несколько последних слов» (A Few Last Words, Macmillan, 1970), на комментарий расщедрился Publishers’ Weekly – до тех пор не самый сведущий арбитр НФ, в котором рецензии и сейчас оскверняются безвкусным сокращением «научфант» (sci-fic): «Свежесть и жизнь в большинстве его рассказов нарушает многие рамки, особенно самые банальные научно-фантастические клише, отчего читать Саллиса приятно и удивительно». И это еще наименее комплиментарная рецензия на «Несколько последних слов». В The Virginia Kirkus Service рассыпались в похвалах, сравнивая Саллиса с титанами всея литературы.

И все-таки не столько из-за уникальности таланта я нахожу нужным нарушить правила ради Саллиса, пускай тут не обходится и без нее. Саллис сам по себе кажется мне завораживающим персонажем для изучения. Как он ведет свою жизнь, так же он нарушает правила. Не всегда, к сожалению, себе на пользу.

В сущности своей Джим Саллис кажется мне равным Ф. Скотту Фитцджеральду: ранний потенциал, успех у критиков, блестящее творчество, неописуемое стремление к саморазрушению.

В «Опасных видениях» я немало говорил о писателях, с которыми знаком лично, и рассматривал их не только лишь как творцов, но и как людей – с желанием (возможно, и превратным) доказать читателям, что произведения, которыми они восхищаются, выросли из чего-то очень реального. В попытке продемонстрировать, что слова не просто сами собой выжигаются на странице, а рождаются с болью и огромным усилием живыми людьми. Порой меня распинали критики, полагая, что не мне анализировать людей, стоящих за рассказами; их укоры я пропускал мимо ушей. Мне видится первостепенно важным, чтобы все, кто читает этих особенных мечтателей, понимали: есть причины, почему тот или иной рассказ плох или хорош, вторичен или оригинален. И причины эти – всегда автор.

И более того, объяснение мотивов и позывов человека, стоящего за произведением, позволяет всем нам ожидать лишь того, что писатель может дать – а не чего хотим мы. Так мы имеем дело с реальными возможностями писателя, не ожидая каждый раз каких-то новых славных вершин, не ожидая одного и того же сюжета, что угодил нам ранее, не ожидая безупречности или совершенства. Лотрек однажды сказал: «Не встречайтесь с теми, чьим творчеством восхищаетесь; человек всегда намного меньше своего творчества». Я это главным образом считаю трагической истиной. Достоевский был ссыльным, игроком, издевался над женой, бросил детей, занимал у друзей и никогда не возвращал. И все-таки это он написал «Идиота», «Бесов» и «Преступление и наказание». Значит, все прощено. Эдгар По унаследовал практически все пороки, известные Западному Человеку, и оборвал свою жизнь трагически, страшно рано. И все-таки это он написал «Маску красной смерти» – и мы преклоняемся перед ним.

Вполне возможно, что говорить о Джиме Саллисе наравне с По и Достоевским – не столь уж смелое преувеличение с моей стороны. В его раннем творчестве ощущаются разум и талант необычайных пропорций. И во избежание для него участи, отведенной Фитцджеральду, Хорасу Маккою, Томасу Хеггену, Дилану Томасу и Рэндаллу Джареллу, позвольте мне немного рассказать о Джеймсе Саллисе с любовью и восхищением, набросать своего рода открытое письмо в надежде, что его назидательный посыл не пройдет даром.

Джим – мягкий человек с тем костяком агрессии, который подпитывает внутреннюю потребность в признании, одобрении, успехе. Поскольку он мягкий, он способен на пугающие припадки безумия, когда его фрустрированные потребности прорываются в виде бессмысленной деятельности, вслед за чем следует погружение в себя – непродуктивное, отчуждающее, страшное для Джима и всех, кто его любит и желает ему преуспеть.

Гонка за статусом и достижениями подстегивает его хвататься без разбора за разнообразные начинания, а сопутствующее высокое напряжение парализует, не позволяя удовлетворительно довести их до конца. Это порочный цикл, в котором неспособность закончить то, что он обязался сделать, затягивает его в пучину уныния, и обратно выбраться он может, лишь спихнув с себя ответственность. Но, восстановив контроль, он понимает, что сам же лишил себя того одобрения, без которого не может жить, и вступает в цикл заново.

Так он и мечется из света во тьму и из тьмы на свет, высекая лишь те искры блестящих произведений, что дозволяют обстоятельства и случай. Тем самым он лишает себя того, что ищет столь отчаянно, а нас – тех скоординированных и долговременных усилий, которых мы так неистово от него жаждем.

Отчасти его кошмар вызван нами самими – писателями, критиками и читателями, узнавшими имя Саллиса раньше, чем узнали его как человека, узнали то, как он ведет свою жизнь. Мы расхваливали его, как расхваливали Фитцджеральда – без удержу, без оговорок. К его же пагубе.

В адресованном мне письме, датированном 17 марта 1970 года, Джим сказал: «И раз уж зашел разговор, должен поблагодарить тебя за то, что все время обо мне упоминаешь – в предисловиях и всем таком. Ценю, правда».

Выговариваю себе за это. Тем самым я лишь сделал из него дракона, которого теперь ему же следует победить. Тем самым лишь усилил давление. Сделал из него больше, чем человека, – нечто олимпийского масштаба. Как эгоистична с моей стороны эта подсознательная потребность лишний раз подтвердить,