Новые опасные видения - Харлан Эллисон

струйка крови, капала на «Паломино Тонто». Малыш Джим, который всегда ел неторопливо, скрючился под журнальным столиком и обгладывал костяшку пальца. – Но мы проголодались, жуть как проголодались. И не дождались, когда проснетесь вы с мамой.

Мистер Мор сонно, задумчиво потер щетину на щеке и подбородке; опустил расчесанную докрасна ладонь.

– Ну, пожалуй, понять я вас могу, – сказал он. – Но хоть приберите этот ужасный беспорядок, пока мать не увидела.

Образцовая команда детей (так и представлялась лающая погоня, бросок, рычащее пожирание) рьяно взялась за дело, наваливая кости в красную тележку, вытирая кровь бумажными салфетками «Скоттауэлс». Тим, младшенький, прислонился в углу к стене с салфетками на руках и издавал «щелк-щелк» каждый раз, как кто-нибудь вытягивал одну.

Мистер Мор обернулся три раза кругом и вернулся в родительскую спальню. На кровати лежала сломанным корешком вверх книжка, которую он читал вчера вечером (рассказы еврейские и дзенские, инь и ян, толстые и тонкие), но вот жены нигде не было видно. Он обошел комнату, в ее поисках выдвигая ящики и открывая дверцы, залез на стул, чтобы заглянуть в лампу (в ответ уставился царь горы на горе тел и ошметков тел – единственная живая муха-циклоп – и неистово замахал лапкой-ресничкой: j’accuse, j’accuse[126]). Наконец он заметил со своего кленового насеста тафтяную ножку и догадался, что она спала под подушкой. Перескочил через изножье – с криком «Хай!» и «Хнг!» – и присел на карачках на матрасе «Бьютирест».

Приподнял подушку.

– Дети съели служанку, – объявил он и уронил подушку обратно.

Спустя пару минут она вдруг дернулась и свалилась на пол. Жена медленно потянулась и перевернулась на бок (медленно).

– Бедняжка Гризельда… – сказала она навесному потолку с маленькими поглощающими звук дырочками.

– Нет, дорогая. Гризельду съели еще на прошлой неделе. Это была Ольга.

– Бедняжка Ольга…– Она натянула одеяло на голову, и он услышал, как она хнычет в своей темной теплой пещере. Он нырнул вниз головой на подушку, поднялся и перешел к гардеробу, чтобы прозиять его нараспашку. (Теперь остался закрытым только тонкий клинышек темноты, упирающийся в неровные белые коробки на верхней полке и одежду, закрепленную прищепками на раздвижном вешале.) Мистер Мор сунул руку внутрь, быстро, и – так же быстро – наружу: клацнули челюсти прищепок, из охапки у него в руке выпала вешалка. (Теперь чулану требовался новый коренной зуб снизу слева.) Его рука отважилась нырнуть в глубины коробки и извлекла жемчужно-белую рубашку. Мистер Мор начал одеваться наискосок: от импортного фильдеперсового левого носка к вышитому вручную правому рукаву и слону из черепахового панциря.

Он стоял перед зеркалом и затачивал зубы, когда вошел Тим и встал в дверях у него за спиной. Тим был одет в батоны хлеба, которые приклеил по всему телу, срезав корку. Точь-в-точь сбежавший одуванчик.

– Все, пап, убрались, – сказал он. – Но мы там и вам оставили – в холодильнике.

– Да-а… слушай, я не очень голодный. Может, сами съедите попозже? Сделаете себе сэндвич. – (Стр. 119: «Родители должны жертвовать ради детей».)

Тим постоял с сомневающимся видом.

– А у нас есть кетчуп?

– Конечно.

Он склонил голову набок.

– Маринованные огурцы?

– Большие и сладкие. – (Стр. 143: «Дети часто не готовы принять эту жертву; в таком случае самая удовлетворительная и эффективная реакция со стороны родителя – небрежность».)

– Договорились! – И Тим помчался в гостиную, рассказывать остальным, оставляя за собой след из крошек, чтобы найти обратный путь.

В зеркале мистер Мор увидел, как жена выскочила из Ее постели (36x72: одеяло хлопало, как бурые летучие мыши), бросилась через холодные квадраты Монтина, как трусливая королева, и нырнула – как, наверное, Тай Кобб, – под Его постель (40x80: пол – 3D, очки не требуются, блестящие белые жемчужины в желтой мокроте).

– Камикадзе меня не поймать! – крикнула она на бегу. А потом – нежно, из-под кровати: – Помнишь, как дети принесли на прошлой неделе щенка?..

Мистер Мор выдвинул ящик и убрал пилку-зубочистку в футляр к остальным – ниже крысиного хвоста и выше щетки с верблюжьей шерстью и пупочным пухом, – вложив в петлю, как большой палец – в индийские босоножки. (Он гордился двухфутовой наждачной пилочкой, которую купил у маникюрщика слона, когда в город приезжал цирк.)

– Конечно, – ответил он. – И какой он был милый и мягкий.

– И правда! – Ее рука выползла из-под кровати, прокралась по линолеуму – и быстро юркнула обратно, оставив что-то похожее на мизантропическую бабочку: ее радужный лифчик. Начинались игры – воскресные игры. Игры. – Но потом они отказались его есть, помнишь? Их пора приучать питаться регулярно, Брюс. – Она всегда произносила его имя так, что оно рифмовалось с «Круз». – Три раза в день, без перекусов, чтобы пополнять запас витаминов и железа. Нельзя допустить, чтобы они испортили здоровье. – И снова рука прокралась наружу, только чтобы сбежать обратно. Но в этот раз она оставила два острых резиновых конуса с пластмассовыми наконечниками на концах. Наконечники, по мнению мистера Мора, напоминали розовые изюминки. Или, наверное, вишни «Бинг», обычно насаженные на конусы мороженого.

– Пожалуй, ты права,– ответил он жене.– Проведу с ними беседу сегодня вечером.– Он открыл футляр из нефрита и слоновой кости, с бархатной отделкой, который расселся на пружинистых ножках в виде «S» на комоде – того гляди спрыгнет. Вынул оттуда и вставил себе воскресные глаза. Они были сделаны в виде глазок картофелины («Картофель – невинный плод») из золота, 23 карата (24-ю часть составляли крошечные серебряные звездочки). Они торчали из лица, как мутантские перекошенные штопоры. Он повернулся так и эдак, любуясь собой в зеркале. – Да-да, – продолжил он, – первым делом сегодня вечером. – (Стр. 654: «Легкая вечерняя атмосфера – самое благоприятное время для семейных собраний, а общий ужин – возможно, одна из самых удобных и доступных возможностей».)

В этот раз рука вырвалась (ногти застучали по полу) и заползла обратно (подволакивая большой палец). Вырабатывался темп. Прямо посреди квадратов Монтина в мокроте плавали две горки оседающей плоти. Один в один две ямочки с ластиками «Скрипто» внутри, подумал мистер Мор. Или же блюдца для демитасов, со сливами внутри темного ободка. Или пластмассовая собачья миска. К кровати потянулась бледная струйка крови, мешаясь с мокротой, разбавляя ее, и та затем переливалась в комнату, принося куски жемчуга, что кружились и вились, как листья, постукивая о двери-трубы-бюро-кровать-туфли.

– И они послушаются,– сказал мистер Мор,– или останутся без телевизора.– (Стр. 4: «Самое простое наказание – самое действенное».) Он снял волосы-брови-уши и надел ермолку (там же). Постоял, глядя несколько секунд в зеркало. Наконец поднял руку и перенес нос на подбородок. Намного лучше. Намного лучше. Тембр под стать темпу.

И снова рука: выпад, ползучее отступление. Такая дерзкая, такая лукавая – манеры дамы эпохи Реставрации. В этот раз – кружевные штаны: