Новые опасные видения - Харлан Эллисон

подсознательном от своего происхождения и стал уже предметом литературного дискурса. В конце концов он стал собой благодаря проницательным советам редактора, который смыслит в рассказах. Только теперь я могу сказать, что писала о борьбе за личную свободу, с моралью в духе «что угодно, полученное за счет вреда другим людям, недостойно». На одном уровне Элоиза – о нацистском идеале сверхчеловека и о том, как этот эксперимент не удался из-за того, что политику перепутали со средствами освобождения, чем политика быть не может. А еще о принятии своего «Я» и об опасностях как эгоцентричности, так и отождествления с любой группой людей. Но если я бы хотела сказать только это, я бы, пожалуй, так и написала. Ведь всегда есть еще что-то, что – лично я – не могу высказать никак иначе, кроме как в тексте в том виде, в каком он получается. Образы – это не только символы чего-то другого, это просто символы. Что приводит этот рассказ ближе к живописи, чем к литературе. Учитель-суфий очень хорошо выразил то, к чему я всегда стремлюсь в таких работах:

«Некоторые истории… представляют собой просто волшебные сказки; другие описывают действительные события, но есть и весьма необычные истории, называемые суфиями „иллюстративными историями“: в них описываются серии эпизодов, чье значение связано с психологическими процессами»[132].

Если в рассказе вроде «Элоизы» и стоит что-то знать, оно, скорее всего, проникнет в разум читателя без осознания или интеллектуального анализа.

Предисловие «Чак Берри, пожалуйста, вернись домой»

Для всех обывателей, отстающих от американской музыки, Чак Берри – это один из основоположников, который в конце 1950-х установил тон и размер для языка ритм-энд-блюза. Можно уверенно говорить, что никто из выступающих сейчас – включая The Beatles, The Rolling Stones и всех, кто там появится на следующей неделе,– не пришел к своему звучанию без помощи Чака Берри. Его коньком был (и до сих пор остается, но что важно – был) блюз, и его помещение в один ряд с Би Би Кингом, Отисом Реддингом, Бигом Миллером, Мадди Уотерсом и Лайтнин Хопкинсом не должно вызывать ничего, кроме одобрительных кивков от знатоков Великих. Но больше всего шуму наделали его бодрые композиции. «Maybellene», «Johnny B. Goode», «Memphis», «Roll Over Beethoven», «Reelin’ and Rockin’» и «Sweet Little Sixteen» создали звучание Берри, из-за чего в 1955–58-м он стал главным именем в ритм-энд-блюзе. Берри и по сей день приятно слушать. Не только я так думаю: когда The Stones едут в тур и берут с собой в дорогу музыку, с ними едут все записи Чака Берри.

А раз послушав Чака Берри, уже невозможно уважать Бобби Шермана[133]. К рациону из фасоли и риса жвачку не прибавишь.

Но я отвлекаюсь.

Чак Берри из рассказа – не родственник Чака Берри, мастера усиленной гитары. Но второй вдохновил первого так, как могло прийти в голову только безумцу. И здесь мы с растущей ноткой истерики в голосе переходим к Кену Маккалоу.

Кена Маккалоу я нашел в Колорадском университете в 1969-м. Поэт, тунеядец, эстет, музыковед, писатель, безумец. Он пришел на мой курс, и я совершил ошибку – процитировал Германа Мелвилла: «Ни один великий и долговечный труд не может быть написан о блохе, хотя немало было на свете людей, которые пытались это сделать»[134].

Безумец вернулся к себе в комнату и решил меня опровергнуть. Что ж, Чак Берри – не блоха, но почти. Герман мог и ошибаться.

Маккалоу, этот безумец, кажется мне кандидатом в звезды. Если он вправит себе мозги. У него есть чутье на литературу, обрамленную строгостью поэзии – причем хорошей поэзии, мускулистой. Он умеет завернуть фразу, а его разум с немалыми стилем и изяществом скитается по метафорическим проселкам. То, как он обращается с прозой, напоминает мне о великой цитате из невыдающегося и пугающе напыщенного эссе Грэма Грина о творчестве Филдинга и Стерна: «…проза используется в литературе так же, как ею пользовались Уэбстер и другие драматурги яковианской эпохи: как среда для поэзии равных достоинства и силы – поэзии с ритмом разговорной речи».

Поскольку это первая многотиражная публикация Маккалоу, подозреваю, с моей стороны преждевременно резвиться на полях дифирамбов, провозглашая его изумительность. Лучше я сделаю шаг назад и позволю вам услышать голос самого Маккалоу: сначала в качестве автобиографа, затем – автора ловких и одержимых произведений. Лишь добавлю, что если вам придется по вкусу эта первая проба его творчества и если вы каким-то образом раздобудете выпуск The Iowa Review от зимы 1971-го, то в нем вашего внимания ждет прелесть под названием «Его Одиночество победитель» (His Loneliness, the Winner). Но до тех пор – или пока Маккалоу не избавится от своих бестолковых мечтаний о голливудских сценариях и перейдет к тому, что ему удается фантастически хорошо, то есть писать безумные штуки пером поэта, – вот его полные био и библио, а также создание по имени Чак Берри.

«Родился в Статен-Айленде, Н.-Й., 18 июля 1943 года, 9:38, первый из пяти у отца-марафонщика из Дермы, штат Миссисипи, и матери-канадки из долгой родословной старожилов. Отец в мои формирующие годы служил в ВВС, поэтому часто путешествовал по разным грязным захолустьям – и лучшим был Ньюфаундленд, где мы провели шесть лет: червивый фолк, алкашня ссыт на твой трехколесный велосипед, португальский флот, айсберги, конные катафалки на похоронах, школьные блейзеры и школьные галстуки, ежемесячный бесплатный флакон трескового жира в подарок от губернатора. С того острова в прошлом мы вернулись в США, где ждали телевидение, которого нам так не хватало, и Элвис в расцвете сил. Я пошел получать образование в частную среднюю школу (Сент-Эндрюс). В предыдущий год я прошел подростковый отряд спасения – стал южным баптистом. А Сент-Эндрюс – это епископальная школа. После первой истерики я смог сплавить два этих религиозных стиля в своем крошечном мозгу самым лучшим образом (?). В Сент-Эндрюс я считался „чернью“ и на каникулах выпрашивал у отца ярлыки с его костюмов, чтобы пришивать к своим тряпкам „Роберт Холл“. Моим единственным способом оставить свой след в этой сказочной сцене в стиле Фрэнка Мерривелла[135] был спорт, поскольку ученый из меня никакой. Я стал капитаном команд по американскому футболу и бейсболу. Пик моей карьеры в частной школе (кроме поражения на матче без единого хита) настал, когда мне порвали почку в футбольной схватке после нашего второго матча в год моего капитанства, и я писал с больничной койки письмо команде в духе „Выиграйте ради калеки“. Помогло, и эти сукины дети, вдохновившись моим отсутствием, провели прекрасный сезон. Впрочем,