Новые опасные видения - Харлан Эллисон

начинало дрожать – мы плыли, плыли, – что-то из него: чувствовали, как его что-то покидает, – чувствовали, как оно просачивается через швы наших черепов, – вплетается в жижу наших мозгов, выгибает наши тела на полу. Что-то гнетущее, но потом меня покидало зрение, и я только чувствовал, как мое тело кружится по спирали вверх, через облака шерстяного света. И это нечто все еще выходило из него, но теперь шелестело обратно… и выходило вновь: систола – диастола – систола…

Страха не было. Я чувствовал связь. И тогда я встал со свечой, глядя на тени своего лица в зеркале, хмельной, щурился и силился – внутри самих глаз, за глазами – изменить лицо в какого-то вопящего чудовищного волка, и пришлось заставить себя остановиться, потому что почти получилось, потому что это уже началось и происходило.

Тут мои внутренние слуховые косточки застучали на ветру, что прорезался как из ниоткуда. Воздух наполнился запахами, тяжелыми болотными запахами, совершенно необъяснимыми огромными тенями. Я взлохматил зрение, но он коснулся моей ладони, вызывая звон по всему моему организму. Так и продолжалось: прилив и отлив – тени деревьев – озера кипящей жижи – громовые раскаты и вой – зыбь земли – дождь – мурашки – какофония крыльев во вспышке молнии – клювы раскалывали глаза – и все это происходило на самом деле. Плавал в зудящих волнах лавы, и моя собственная кожа разрасталась, разрасталась, и я произносил слова, которых никогда не слышал раньше. Никаких игр в гляделки. Никаких касаний. Это было как болтать с кем-то или чем-то, что существует со времен, когда птицы в небе были размером с DC-3, и в те времена он что-то знал своим как бы «мозгом» и каким-то образом передавал нам. С Чаком Берри мы нашли что-то… доцивилизованное – что можно было принести миру, чтобы исправить хоть частичку из уродливой механистической херни. Больше никакая не брехня – не проповедники учителя индейские вожди – а просто чуваки сидят и вибрируют с закрытыми глазами. И как же круто было просто затусить с таким духовным типом, как Чак Берри. Конечно, ему понадобятся телохранители и личный ветеринар. Учредим фонд в его поддержку – да ну на хрен – целую клинику по подписке, а он будет сидеть там на центральной арене. Блин! Да это будет Новой Религией – наконец-таки мир затихнет. А командовать будем мы – ну или так мы надеялись. (Следы раздутых белых тел в канавах – выпускайте 60-футовых гончих, зовите людей-птиц с их напалмом.) Но, черт, когда влезаешь в такой замес, приходится рисковать тем, что тебя уничтожит дело твоих рук.

Проблемы: Жмур решил устроиться в госпиталь ветеранов в Тускалузе, Алабама. Вот обломище! Вдобавок я понял, что, пока грувил с Чакушкой, совсем забыл: ему оставался месяц с гаком до капца. Надо было скрестить нашего жеребца с чем-нибудь покрупнее и наращивать размеры дальше. Нано, ты титанка планирования! Она входит со Жмуром и говорит:

– На фиг, чувак… я все рассказала Жмуру, и все равно нам нужен отпуск!

Жмур плывет к Чакушке.

– Собирай бабки, едем на юг.

Так мы и сделали. Все вчетвером (Орф и Морф остались у домовладельца). Жмур с его почерневшими глазными яблоками упивался присутствием Чака Берри.

У моего дядьки Клифтона был дом в Миссисипи, к северу от Вардамана, миль 50 от Тускалузы. Он впал в маразм – табак стекал из уголков рта, его пес Твистер таскал ему газету, которую он не мог или просто не собирался раскрывать. Отчекрыжить себе уголок в конце участка было раз плюнуть. А главным уловом – вот о чем надо было сообразить с самого начала, – стала свора больших красивых гончих дядьки К, обросших клещами.

Каждые три дня я гонял в Тускалузу, и Жмур выдавал кровь и новые перчатки. Сам он приезжал по выходным – всегда привозил мешок новинок из аптеки, чтоб наш Чакушка был жирненький и счастливый. Чувак рассаживался, положив указательный палец на спинку Чаку, и кивал. Жмур крепко сидел на герыче. Ну, однажды он берет и говорит единственное, что я от него помню. Смотрит на меня, кивает одним глазом и заявляет: «Как радужная киска вместо гроба». Все кайфовали.

Но я никак не мог найти для Чакушки пару – покрупнее, или чтоб его мало-мальски заинтересовала,– и обходил гончих дважды в день, собирая урожай. Весна – самый сезон течки, и Чак выглядел вполне себе готовым в бой, но давил все, на что взбирался. У нас еще имелся запас в десять первосортных клещесучек, которых мы для него откармливали, но время было на исходе. А потом этот мразотный говноедный тощий жидкомозглый Жмур взял и все запорол.

Однажды в субботу, под закат, мы с Нэн вернулись с ярмарки округа – а они сидят в спальне, как Дракула и его гейская невеста; вонючий Чакушка, распухший до размера серого расплющенного арбуза, припал пастью к руке Жмура. Тут я и понял, что ему крышка. Пнул эту падлу Жмура по башке.

Чак Берри скончался часа через два. Жил бы дальше, но его прикончила гнилая кровь из вен Жмура. Я перенес его и остальной десяток к погребальному костру, который накидал где-то в миле от дома, облил всех бензином, налил бензина тропинкой, поджег и свалил подальше, пока не начались взрывы. В это я углубляться не буду. Блин, вернувшись домой, я себе чуть глаза не выплакал. Да – из-за клеща.

Мы задержались еще на недельку, в унынии. Я просто глазел на коров, слушал звуки, думал, какое все вокруг жидкое, да происходит ли хоть что-то на самом деле. Но после Чака Берри я во всем замечал глубину. И Нано тоже. Слышал от кого-то – уже не помню, от кого,– что Жмура закрыли. Он ничего не делал, просто сидел и ржал низким сиплым смехом. До конца жизни больше не произнес ни слова.

Кажется, это Мелвилл где-то сказанул, что никто не напишет достойный рассказ о блохе. Ну, клещ ненамного лучше блохи, и я знаю, что никто в этот рассказ не поверит, но иногда все-таки рассказываешь людям и не такое, потому что – ну, а какого хрена еще делать?

Послесловие

Это мой первый дописанный рассказ. Сделал его в один присест, но никогда бы не написал ни слова, если бы меня не растормошило произведение Харлана Эллисона «Мальчик и его пес». Слава богам за такие рассказы – рассказы vs все то, что с надутыми губками и кукурузными початками в жопе называют «литиратурой». Если бы больше людей рискнули выползти из своего уютного литературного болотца, как сделали Эллисон