Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

Эя не ответила. В темноте прошумели крылья.

– К чему ты клонишь? – настороженно спросила она.

Маати сжал руки – у него уже давно ныли суставы. Старый шрам на животе чесался – так бывало, когда поэт слишком уставал.

– Если ты начнешь ритуал и вдруг перестанешь видеть… – начал он. – Если ослепнешь, читая… ты должна хорошо все помнить, чтобы не запнуться. Не сбиться.

– Не заплатить, – добавила Эя.

Они оба знали, что это означает смерть.

– Думаешь, она способна на такое?

– Не знаю. Я уже ничего не знаю. Но тебе лучше подготовиться.

Она тронула поводья, и лошади побежали резвее. Эя молчала. Наверное, обдумывала его слова. Маати осторожно соскользнул в кузов и стал пробираться к одеялам. Нащупывая путь в темноте, он вспомнил, как ослеп, и вздрогнул, но уверил себя, что ему просто холодно.

Повозка покачивалась, точно палуба или колыбель. Мысли текли неторопливо, ускользая и путаясь. Тело налилось тяжестью, колеса гремели и скрипели. Сердце стучало тихо и монотонно, как барабан на постоялом дворе, словно и не было в нем никакого недуга.

На зыбкой границе сна Маати представил, что может перенестись куда захочет, сложить пространство, будто лист, и шагнуть к императору. Тот не поверит глазам, придет в бессильную ярость. Старый поэт мечтал об этом так часто, что теперь видел все как наяву. Он расскажет о женской грамматике и андате. Красный от стыда Ота в смиренном благоговении будет взирать на исцеленный мир. Маати ждал этого часа много лет. Он принес в жертву десять учениц, каждая заплатила жизнью за неудавшееся пленение.

Теперь казалось, что мечта принадлежит кому-то другому. Маати смотрел на нее задумчиво и спокойно. Без сожалений, без надежды. Так мальчик разглядывает переливчатые крылышки прекрасного и ядовитого насекомого.

Он почти уснул и заметил, что к нему подполз ребенок, лишь когда тот лег рядом. Маати прижал его к себе, не думая, по старой привычке человека, который ухаживал за младенцем.

– Убей ее, – шепнул андат.

21

Император стоял там, где когда-то был западный огород. Полвека назад юный Ота покрикивал на мальчиков, которым не исполнилось и десяти. Унижал их. Это здесь он в порыве детской ярости заставил малыша есть комья земли. Оте тогда было лишь двенадцать, но сейчас он видел все так отчетливо, словно это случилось вчера. Глаза маленького Маати, его руки, покрытые волдырями, слезы, мольбы о прощении. В тот день для Маати началась дорога поэта, а для Оты – закончилась.

Стены чертогов оказались ниже, чем он представлял. А вот старые враги, вороны на ветках голых окоченевших деревьев, запомнились именно такими. Мальчишкой он ненавидел школу. С тех пор многое изменилось в ее судьбе, и он стал другим, однако ненависть не исчезла.

Ашти Бег рассказала, где укрываются Маати и его ученицы. Это Большая и Маленькая Ке, подруга Ашти – Ирит, и девушка по имени Вандзит, новый поэт. А еще с ними Эя. Ашти бежала из школы, подальше от безумной Вандзит и ее андата в образе ребенка. Слепого, иначе называемого Ясным Взором.

Через три дня после того, как Эя и Ашти расстались в одном из предместий, женщина вдруг ослепла. Вандзит не простила ей мнимого оскорбления. В отместку Ашти Бег предложила отвести Оту в их убежище. Под покровом ночи, если император того пожелает.

Нужды в этом не было. Дорогу он знал.

Сначала вперед выслали дозорных. Прячась как могли на открытой местности, те понаблюдали за чертогами и не заметили никаких признаков жизни. Приехав в школу, Ота обнаружил, что она вычищена, прибрана и совершенно пуста. Они опоздали. Ветер и снег стерли все следы, которые могли бы подсказать, куда отправились Маати, Эя и девушки, а с ними Вандзит.

Из школы вышла Идаан и направилась к брату решительной походкой. В холодном воздухе дыхание сестры клубилось облачками. Ота изобразил позу приветствия. Пожалуй, слишком церемонную, но другой на ум не пришло, да и разговаривать не хотелось.

– Видимо, они уехали раньше, чем вы достигли Патая, – сказала Идаан. – Почти все увезли. Осталось лишь несколько горшков с солеными орехами и засохший сыр. А так Ашти Бег все верно описала. Кто-то здесь жил, и не один месяц. На кухне явно готовили. И могилы еще свежие.

– Сколько детей тут погибло, как думаешь?

– В войну или при дае-кво? – спросила она и продолжила, не дожидаясь ответа: – Не знаю. Меньше, чем умерло в Гальте с тех пор, как ты и… остальные покинули Сарайкет.

Она осеклась на имени Даната. Ота уже давно заметил, что ей неприятно произносить его.

– Мы обязаны их найти, – сказал император. – Если не заставим девчонку поскорее вернуть людям зрение, Верховный Совет нас никогда не простит.

Идаан улыбнулась какой-то странной кошачьей улыбкой, одновременно ласковой и хищной. Заметила его недоумение и пожала плечами.

– Извини. Просто ты так говоришь, будто на свете еще есть какой-то Верховный Совет. Или гальты. Если Вандзит и правда сделала то, что сделала, все жители их городов и селений слепы уже много недель. Зима еще не наступила, но стоят холода. Пусть даже гальты успели собрать часть урожая, это поможет лишь крестьянам. Невозможно путешествовать из города в город, ничего не видя. Я уже не говорю о том, как управлять этими кастрюлями на колесах.

– Они что-нибудь придумают.

– Возможно, кто-то и придумает, но завтра их станет меньше. И послезавтра. И на следующий день. Теперь это не имеет значения. Сколько бы их ни осталось, это уже не гальтский народ.

– Не народ? А кто они тогда?

– Горстка выживших, – ответила Идаан, помрачнев. – Только и всего.

Они помолчали, глядя в землю. Вороны, бранясь между собой, взлетели и снова опустились на ветки. Ветер пах снегом и близкими морозами.

В школе воины устроили лагерь. На кухне было тепло, ноздри щекотал аромат вареной чечевицы и свиного жира. Ана Дасин и Ашти Бег сидели рядышком и говорили друг с другом, повернувшись к пустому месту. Ота не хотел на них смотреть, но не мог отвести взгляда. Они его завораживали. Их лица, жесты, обращенные в пустоту, были полны искренности. Словно, оказавшись в своей одинокой тьме, они утратили способность притворяться. В морщинах, что лежали в уголках губ Ашти Бег, отпечаталась злость. Каждое движение и улыбка Аны, напротив, дышали странным умиротворением. Рядом стояли три пустые миски – свидетельство того, как она проголодалась. Голоса женщин не выдавали их чувств, но лица и тела говорили красноречиво.

После заката холод усилился. Казалось, он сочится из стен, выпивает