"Фантастика 2026-139". Компиляция. Книги 1-25 - Игорь Леонидович Гринчевский

зубы так, что челюсть свело судорогой. Мне до безумия хотелось схватить её в объятия, рассказать всю правду. Хотелось закричать, что я делаю это только ради неё. Но я помнил тихий, умоляющий голос Киллиана. Я должен был забрать эту боль себе. Я тоже предчувствовал нечто плохое.

— Киллиан ни при чём, — мертвенным, лишённым всяких эмоций тоном ответил я. — Он лишь напомнил мне о моём долге. И я с ним согласен. Наша дружба была ошибкой детства. Теперь мы выросли. Ваше место на приёмах Совета, моё — в крови Одержимых.

Даниэлла отшатнулась от меня, словно я ударил её наотмашь. Её лицо исказилось от такой горькой обиды, что мне захотелось умереть прямо на этом месте. Она посмотрела на браслет на своём запястье, затем снова на меня — с презрением, пополам с невыносимой душевной болью.

— Какая же ты скотина, Лео, — тихо, ломающимся голосом произнесла она, утирая слёзы. — Ты просто трус.

Она развернулась и стремительно побежала по коридору в сторону Главного крыла, скрываясь в темноте. А я остался стоять один в пустом переходе, слушая, как затихают её шаги, и понимая, что ледяная стена, которую я построил, навсегда похоронила меня внутри моей собственной Пустоты.

Глава 20. Даниэлла

Три года. Три долгих, пустых года пролетели с того самого, проклятого вечера, когда стена между мной и Лео окончательно замкнулась. Мы стали чужими. Проходя мимо него в коридорах, я видела лишь безупречного капитана гвардии — бездушную тень Ордена, которая даже не поворачивала головы в мою сторону. А я, сгорая от горькой обиды и упрямой гордости, научилась смотреть сквозь него.

В свои девятнадцать я научилась многому. Например, носить маску идеальной дочери великого лидера, пряча за ней выжженную пустыню своего нутра.

Наш конвой, состоящий из двух десятков бронированных карет и паровых тягачей, медленно преодолел последний горный перевал и въехал в предместья Ригеля — столицы Ориона. Она разительно отличалась от нашего привычного Элларона. Город встретил нас суровым, монументальным великолепием, от которого захватывало дух: высоченные, остроконечные башни из белого камня и закалённого горного хрусталя пронзали низкое, вечно серое северное небо. Казалось, сам Ригель был выточен из вечной мерзлоты. Здешний мороз не просто покалывал щёки — он резал до самых костей, пробираясь даже сквозь плотные стёкла кареты и меховые покрывала. Воздух здесь пах озоном, застывшим металлом и бесконечной, безжизненной зимой. Везде было белым-бело. В Эллароне зима совсем не такая... Опадали листья, становилось холоднее, но снег шёл крайне редко.

Карета, обитая бархатом цвета ночного неба, остановилась перед парадным входом местного дворца. Как только лакей распахнул дверцу, в салон ворвался порыв северного ветра.

— Леди Даниэлла, ваш плащ. — Молодая служанка испуганно протянула мне накидку из чернобурой лисицы.

Я недовольно поморщилась, демонстративно отодвигая руку девушки в сторону. За годы, проведённые на вершине политического олимпа Союза, я сильно изменилась. Постоянные балы, приёмы и толпы просителей, искавших благосклонности моей матери через её дочь, выжгли во мне прежнюю простоту. Я привыкла к поклонению. Привыкла к тому, что вельможи ловят каждое моё слово, а слуги трепещут перед малейшим изменением настроения хозяйки. И это было ужасно скучно.

— Этот мех слишком тяжёлый, Марта, — холодно процедила я, поправляя тонкую кружевную перчатку. — Ты хочешь, чтобы я согнулась пополам перед местными делегатами? Принеси мантию из белого шёлка. И живей.

— Но, миледи... На улице жуткий мороз, шёлк вас не согреет! — залепетала служанка, бледнея.

— Я сказала: принеси мантию. — Я сузила глаза. — Или мне найти себе другую камеристку, которая умеет выполнять приказы с первого раза?

Девушка испуганно поклонилась и бросилась к багажной повозке.

Я глубоко вздохнула, откидываясь на мягкие подушки сиденья, и посмотрела в окно, покрытое узорами инея. Марта поспешно вернулась, бережно накидывая на мои плечи белоснежную ткань. Я плавно поднялась и вышла на улицу.

В ту же секунду лакей распахнул дверцу соседней кареты, идущей во главе кортежа. Из неё первым показался отец. Следом за ним, опёршись на его руку, грациозно скользнула мать — само воплощение стальной дипломатической элегантности. Местные лорды, выстроившиеся вдоль ковровой дорожки, тут же согнулись в синхронном, благоговейном поклоне перед четой Правителей. Впрочем, они быстро обратили внимание на меня, провожая восхищёнными взглядами и шепчась о «неземной красоте дочери Верховного Председателя».

Я шла на полшага позади родителей с высоко поднятой головой, а на моих губах застыла безупречная, вежливая улыбка. Мне до тошноты надоел этот фальшивый спектакль. Надоели пакты, речи матери, бесконечные расчёты отца, которые он продолжал выверять в своих подвалах. Вся эта роскошь и поклонение толпы были лишь золочёной клеткой. В глубине души я отчаянно тосковала по тем временам, когда пробиралась в заброшенные подземелья Элларона. Скучала по запаху горьких чернил, по дурацкому смеху в ротонде, по земляничному муссу и... по той пугающей, опасной, но такой живой и настоящей реальности, которую Лео унёс с собой в Храм. Я жаждала вкуса искренних чувств, которых в моём мире, казалось, больше не осталось.

Обеденный зал дворца Ригеля дышал запредельной роскошью, которая, впрочем, ничуть не согревала. Потолок подпирали колонны из цельного горного хрусталя, внутри которых тускло пульсировали электрические жилы, заливая помещение резким белым светом. Длинный стол ломился от изысканных северных яств — дичи под брусничным соусом, ледяной рыбы и крепких настоек, — но атмосфера за ужином была настолько натянутой, что казалось, будто в тонкие бокалы вместо вина разлит жидкий лёд.

Я сидела по левую руку от матери, лениво гоня серебряной вилкой кусочек фазана по фарфору. Отец расположился во главе стола, сохраняя вежливое молчание и изредка кивая местным вельможам. Я слегка откинулась на спинку резного стула, демонстративно вздыхая и разглядывая свои ногти, чтобы изобразить глубочайшую скуку. Пусть думают, что дочь Председателя интересуют только столичные моды. На самом же деле за этой маской я неотрывно, как обученная ведьма, улавливала малейшие колебания энергии за столом. И улавливать действительно было что.

Когда дежурные темы о суровых зимах, моде и величественной архитектуре дворца наконец себя исчерпали, за столом повисла тяжёлая пауза. Фальшивое дружелюбие светского ужина мгновенно испарилось, уступая место холодному расчёту. Мама вела себя как суровая, леденящая правительница, хотя официально короны не носила. Она говорила резко, весомо, не оставляя пространства для возражений. Отец почти не прикоснулся к еде. Он оставался надёжной тенью супруги и её главным стратегом, не вступал в пустую