Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

— Вот здесь, у мыса, — ткнул Хэмфри пальцем, — “Санта-Исабель” должна проходить ближе к вечеру, если вышла из Картахены по графику. Галеон тяжёлый, неповоротливый. Лучше всего перехватить его вот тут, в узости между мысом и мелкими островками к югу. Ветер обычно с востока, мы подойдём с подветра, быстро. Главное — не дать ему уйти под берег, там у него пушки будут бить по нам сверху.

Диего наклонился, прищурился:

— Капитан, если подойти слишком рано — увидят нас, если поздно — он уйдёт в ночь. Я бы встал в дрейф милях в десяти к востоку от мыса накануне. Ночью подойти ближе, без огней, а утром — на абордаж, пока они сонные после вахты.

Олег взял секстант — тяжёлый, латунный, с зеркалами и микрометром. Он знал в теории, что эта штука для измерения угла между небесным светилом и горизонтом, чтобы вычислить широту.

— А это как? — спросил он, вертя прибор.

Хэмфри усмехнулся:

— Смотри. Держишь секстант вертикально. Вон то зеркало — подвижное, на индекс-арме. Двигаешь его, пока солнце не отразится в маленьком зеркале и не совместится с горизонтом в телескопе. Потом читаешь угол по шкале — это высота солнца над горизонтом. Добавляешь поправки на время, на рефракцию, и по таблицам находишь широту. Долготу сложнее — нужен хронометр или лунные расстояния, но у нас пока по счислению идём.

Диего добавил с лёгкой насмешкой:

— Главное — не урони его за борт, капитан. Здесь в море он стоит дороже, чем половина нашей добычи будет, а без него мы будем наполовину слепы.

Они просидели над картой ещё час, Олег больше слушал, как Диего спорил с Хэмфри о ветрах, о том, как лучше лечь в дрейф, чтобы не выдать себя дымом от камбуза, о сигналах для внезапной атаки. За иллюминатором плескалось золото заката. “Тень Кракена” неслась дальше, паруса полные, курс — на мыс Тибурон, за серебром, за опасностью и, возможно, за будущее, которое Олег обещал Элизабет. Следующие три дня пролетели в ровном, но напряжённом ритме морской жизни, шхуна шла под полными парусами, ветер держался устойчивый, норд-остовый, и она делала свои уверенные семь-восемь узлов. Олег почти не сходил с мостика: то стоял с зрительной трубой, то спускался в каюту, где на столе лежал потрёпанный судовой журнал капитана Хока какой он читал, чтобы лучше вжиться в новую для себя роль капитана. Секстант давался ему с трудом. Каждое утро после вахты Хэмфри поднимался к нему в каюту, брал прибор в мозолистые руки и терпеливо объяснял заново:

— Смотри, капитан. Солнце в полдень — вот твоя главная звезда. Держишь так, чтобы горизонт в нижнем зеркале был ровным. Двигаешь индекс-арму, пока верхнее отражение солнца не ляжет точно на линию. Читаешь градусы. Потом по таблицам альманаха — широта. Не бойся, парень, я сам когда-то три месяца учился, пока не перестал ощущать дрожь в руках.

Олег потел, щурился даже в дымчатых очках, считал, сбивался, снова считал. Хэмфри не ругался — только похмыкивал и повторял. К третьему дню Олег уже сам, без подсказки, снял полуденную высоту солнца и с гордостью показал боцману цифру. Хэмфри кивнул:

— Почти верно. Ошибка в полградуса — это тридцать миль. Для первого раза — неплохо. Ещё пара недель — и будешь прокладывать курс не хуже старого штурмана.

По вечерам, когда солнце падало за горизонт и вахта менялась, Олег садился за стол изучая оставленные записи Хока, какие были сделаны беглым, почти неразборчивым почерком, чернила местами выцвели, местами стояли кляксы и было что-то начёркано. Хок записывал всё, например: “12 мая 1697 — взяли испанский бриг “Нуэстра Сеньора де ла Консепсьон”, 14 ящиков серебра, 3 бочки вина. Потеряли восьмерых в абордаже”. “18 июня — шторм у Кубы, потеряли бизань-мачту, чинили на ходу”. “Раненый матрос Джек умер от гангрены 3 июля — похоронили по-морскому обычаю в море.” Было записано практически всё — даты, грузы, потери, даже мелкие стычки с командой. Скрупулёзно, как бухгалтер. Олег решил, что продолжит записи. Открыл чистую страницу, обмакнул гусиное перо и старательно выводя каждую букву английского алфавита написал:

“4 марта 1699 года. Я новый капитан Оле Блэквуд, шхуны “Морской призрак”, ныне переименованной мною в “Тень Кракена”. Вышли из Порт-Ройала курсом на мыс Тибурон. Команда 68 человек. Запасы полные. Цель — галеон “Санта-Исабель”. Первая запись нового капитана. Да хранит нас Кракен”.— Последнюю фразу он ввернул для большей красноречивости, заметив, что бывший капитан Хокинс писал в конце своих записей “Да хранит нас Господь". Закрыв журнал, почувствовал странное тепло в груди — будто принял эстафету от мёртвого Хока. Ещё одним новшеством на борту стало его отношение к новому юнге. Мальчишку звали Бен —двенадцатилетний сирота из Порт-Ройала, худой, как щепка, с огромными глазами и шрамом от ожога на предплечье. Его взяли вместо старого юнги, который сбежал ещё при ремонте. Олег, помня свои первые недели на “Морском призраке”— когда его били за каждую оплошность, морили голодом и заставляли драить палубу до крови на ладонях, — отдал строгий приказ:

— Бен — не раб и не собака. Бить его только в крайнем случае, и то не сильнее, чем по заднице ладонью. Учить. Если не получается с первого раза — объясняйте, показывайте. Он должен стать матросом, а не трупом за бортом.

Поначалу команда молчала, переглядываясь. Такое было впервые, чтобы капитан самолично заступался за самого бесправного члена экипажа и это далеко не всем пришлось по душе. Уже к вечеру второго дня раздалось ворчание. Старые матросы, которые сами когда-то начинали юнгами и в полной мере получавшие затрещины и пинки от боцманов, не понимали с чего они должны миндальничать с этим сопляком?

— Что за нежности? — бурчал канонир Бартоло за ужином. — Я в юнгах получал по морде каждый день — и ничего, живой.

— Этот новый капитан-сопляк нас всех в баб превратит, — поддакивал ему здоровяк по прозвищу Бык, работавший грузчиком в доках Порт-Ройала. —Братцы, —мы ж не бабы. Я с двенадцати лет на море. Меня старый боцман на “Эразмусе” учил: не выполнил правильно приказ —получил по зубам, и это было правильно. А этот щенок Бен теперь, видите ли, “учиться должен”. Капитан наш, Блэквуд, вчера сам едва секстант не уронил за борт, потому что нихрена не умеет им пользоваться, и мало что