Соната Любви и Города: Магия Ковена - Анна Игоревна Рудианова

Судя по скорости улепётывания, отвлекала я Верховную не напрасно.

Голова преет в шлеме, пластмассовое стекло запотело. Вроде не пила, а голова кругом. Видимо, адреналин скачет. И даже не протереть, ведь придётся отпустить Толика. А я элементарно руки разжать не могу от страха. Даже когда останавливаемся, продолжаю прижиматься к нему, зажмурив глаза.

— Ну, всё уже. Прости, что напугал. Больше не повторится. Разнервничался. — Сильные руки отцепляют меня от спасительного тёплого тела.

— Ненавижу тебя, — стучу зубами. Вот бы ему нос откусить за такое издевательство.

Зря согласилась на мотоцикл, надо было ехать на такси. И на шлем зря согласилась, и к Верховной зря Толика потащила…

Господи-и-и, верните меня домой!

— Люба, без истерик. — С меня снимают шлем. Толя обеспокоенно вглядывается в моё лицо. — Опять накручиваешь. Выдохни, расслабься…

Бью носком туфли его по коленной чашечке. Пусть спасибо скажет, что не выше.

— Вот теперь лучше стало, — демонстративно выдыхаю ему в лицо. Толик как раз немного согнулся. Удобно. — Что за гонка с препятствиями? Не съела бы тебя Лидия Ивановна.

Оглядываюсь — сбоку лес. Трасса пустая. Стемнело. Фонари горят через один. Обычная русская экономия придаёт месту потустороннюю тревожность. Куда это нас Котёночкин завёз?!

— Вы собирались мне приворотное зелье в чай подлить? — спрашивает Толик, распрямляясь и расстёгивая куртку. Вытаскивает из-под неё небольшое берёзовое полено, которое тут же начинает дёргаться и пищать.

— Конечно, мы же ведьмы. Но я бы не позволила… Ты украл лешего у Лидии Ивановны?! — Я в благоговейном ужасе.

— Он сам ко мне прилип. — Толик перепрыгивает придорожную канаву, топает вглубь леса. — Какая ведьма будет привязывать лешака к берёзе?!

— Лидия Ивановна рассказывала, что он девок губил молодых! Наказание это!

Сама я лешего никогда не видела, только его следы. Он не хотел показываться, а может, Верховная запрещала.

Я бегу за Толей. Сзади проносится машина. Оглядываюсь на шум колёс, но тут же спешу дальше. Каблуки тонут в жухлой прошлогодней траве и листьях.

Через сотню метров Толик останавливается, кладёт полено на землю, проводит ладонью от своего локтя к лешему и шепчет слова магической вязи. Запрещённые, древние. Они искрятся серебряной паутинкой, и на месте полена вдруг сидит лохматый старичок в зелёной ободранной сибирке, босиком и без пояса. Вздыхает:

— Дурень ты, проклятый Видящий. Ведьмы тебя теперь сживут со свету белого. Нельзя красть у Верховной. Я у неё веками взаперти сидел, за садом смотрел.

— Лидия Ивановна будет в ярости, — подтверждаю я, качая головой.

На голос лешего слетаются светлячки, хлопают жёлтыми глазами звери, неподалёку ухает сова. Лес оживает, несмотря на присутствие в нём человека.

— Но всё равно спасибо! — Старичок шевелит ногами, между его пальцами вырастает свежая трава. — Он ещё монетку украл, — докладывает мне.

— Толя, ты дурак! Нельзя красть у Верховной! — хватаюсь за голову.

— Это наша монетка! — Он засовывает руку в карман и вынимает проклятую Чижикову десятку.

— Как ваша? Это ведьмы монетка, чёрной такой, — влезает леший.

Да что же это делается?!

Я хватаюсь за голову, воображение подкидывает мне картины кровавой расправы над Толей.

— Ты не понимаешь! Да тебя же… Да они же…

Толик подходит и обнимает меня, прижимает к себе сильно-сильно, кладет подбородок мне на макушку и говорит:

— Всё хорошо будет. Я на сто процентов уверен, что она сама и навела порчу. Мы её расколем…

— Лидия Ивановна не стала бы этого делать, она мне как мать! — На глаза накатывают слёзы, я утыкаюсь в Толю и хлюпаю носом.

На улице холодно и темно. Домой хочу. Спрятаться. И Толика спрятать.

Чавкающие шаги вплетаются в звуки леса. Леший частично врос в землю, и при каждом шаге ему приходится вырывать стопу с корнями из земли. Скрипит, как старое потрескавшееся дерево на ветру:

— Не зря прокляли деньгу-то. Явно спровадить хотели твою сестру. Я слышал разговор. Неподзаконное это дело — людей травить.

— Чей разговор? — я прикусываю губу, скашиваю глаза на лешего.

Духи леса на зиму в спячку впадают. Скоро и этот уснёт. Вон уже глаза томные прикрываются. Или устал сильно в плену у Верховной.

— Ведьминский. Ты уж извини, ведьма, но припугнуть тебя хотели.

— Меня?

— Может, и кого другого…

Мне не верится, что Лидия Ивановна могла мне желать зла. Вдруг леший врёт? Не нравится мне, что Толя украл лешего и сбежал. С другой стороны, Верховная чуть не заставила его заключить договор и приворожить ко мне хотела.

И что же теперь делать? Я не могу вернуться к Лидии Ивановне и просто попросить прощения за поведение Толика.

Она потребует компенсации.

В животе бабочки падают хладными трупами.

Верховная заставит меня родить от Толика девочку и бросить его. Ведьмам нужна гарантия целостности Ковена. Чтобы на случай моей смерти кто-то мог стать мне заменой. А наличие мужа нежелательно, потому что он может перетянуть привязанность с сестёр на семью. И почти все ведьмы матери-одиночки, воспитывающие дочерей в ненависти к мужчинам. Но я не хочу так!

И умирать не собираюсь.

Что за мысли?!

— Что за мысли? — вторит моим мыслям Толя и целует в макушку. Толик будто чувствует мои страхи, читает переживания.

— Как мне спасти сестру от моих… моих?..

Кто для меня Ковен? Семья? Подруги? Ковен для меня стал всем. За это время я вжилась и свыклась с его магией. Зачем сестры так со мной поступили?

— Есть у меня идейка, но надо ещё в одно место проехаться. — Толя оставляет лешему россыпь конфет в разноцветных обертках, машет ему рукой на прощание.

Счастливый леший щурится и улыбается нам.

— К маме моей.

Господи-и-и, я не готова. Не могу. Макияж размазался, причёска растрёпана, глаза красные! Не могу я к его маме!

Толик вздыхает, поднимает моё лицо за подбородок и легонько целует в губы:

— Прекрати мотать головой. Ты прекрасно выглядишь. Что для тебя важнее: внешний вид или сестра?

Конечно, сестра, что за глупые вопросы! И племянники. Но это неприлично — знакомиться в таком виде с родителями взрослого мужчины. Да ещё и не сказать, что точно моего мужчины. Мы же всего сутки назад как определились с намерениями.

В смысле переспали.

И вот мы стоим перед дверью квартиры на Рубинштейна. Часы показывают