Пепел Павильона Сливы - Виталий Хонихоев

Наступает тишина. Сверху светит солнце, где-то вдалеке слышны голоса, скоро прачки оставят стирку, глажку и отбеливание и пойдут в столовую, чтобы позавтракать. А я стою посреди внутреннего двора Сливового Павильона напротив Госпожи Фудзино и гадаю не перегнула ли я палку… и о чем мне писать свое прощальное стихотворение. Охота есть. Я бы сейчас риса с тофу навернула… да даже рисовый отвар выпила бы. Мутный, невзрачный, но такой вкусный…

Вдалеке — раздается звон колокола. Час Змеи. Время утреннего приема пищи.

— Поистине так. — наконец приходит в себя Госпожа Фудзино и оглядывается по сторонам, призывая фрейлин к порядку строгим взглядом. — Чего встали! Час Змеи. Накройте нам с Аяко стол, мы будем завтракать прямо тут.

Глава 7

Глава 7

Стол принесли быстро — четыре служанки внесли его, торопливо семеня ногами, совершая маленькие шажочки внизу, но оставаясь неподвижными наверху. Этим они напоминали уточек на пруду — под поверхностью воды суетятся маленькие лапки с перепонками, а наверху — грация и спокойствие.

Сам столик был низкий, чёрного лака, с тонкой золотой росписью по краю: журавли, летящие сквозь облака, выписанные одним летящим движением кисти. Даже не сами журавли, а скорее намек на полет. Его поставили прямо здесь, во внутреннем дворе Сливового Павильона, на те самые полированные камни.

Расстелили две циновки — одну напротив другой. Не рядом, как сажают подруг, и не углом, как сажают старшую и младшую. Напротив друг друга — как сажают высокие договаривающиеся стороны во время дипломатического кризиса.

Я опустилась на свою циновку не торопясь, плавно, несмотря на протестующую коленку, мысленно отметив, что этому телу надо бы дать отдохнуть. Впрочем, если это тело переживет этот день — то отдохнем, а если нет… что же, на том свете всегда успеется выспаться. Я уже сделала невозможное — убедила Ту, Что Решает — выслушать меня. Выслушать по-настоящему, а не просто отмахнуться от надоедливой мухи, жужжащей над ухом.

Госпожа Фудзино опустилась на свою циновку подобающе своему статусу, медленно и неторопливо. Ее одеяние — опустилось вместе с ней — по слоям, шёлк за шёлком. Двенадцать слоёв укладывались вокруг и каждый край рукава ложился ровно на палец ниже предыдущего. Здесь так принято — чем больше на тебе слоев одежды, тем это красивее. А еще это подчеркивает богатство и статус… но есть нюанс. Нельзя просто так напялить на себя сорок слоев одежды, нижнюю просто не будет видно. Потому особым искусством было так разместить эту самую одежду на теле, что каждый последующий слой был на палец выше предыдущего, не закрывая его. И как ты не старайся, а разместить на человеческом запястье или на груди больше двенадцати слоев — затруднительно.

И здесь Госпожа Фудзино постаралась максимально приблизится к сияющей вершине. В то время как мое одеяние представляло из себя два слоя. Нижняя рубаха с бельем и верхнее косодэ. Служанки. На этом изыски заканчивались.

Между нами появилась еда.

Сперва — рис. Не та серая комкастая каша, которую черпают половником в Нижнем Дворе. Этот рис был выложен в чёрную чашку маленькой белой пирамидкой — каждая рисинка отдельная, блестящая, пропаренная на пару с листом бамбука. От пирамидки шёл едва заметный пар, и в нём улавливался тонкий травяной запах — да, точно лист бамбука.

Рядом поставили лаковую коробочку с тремя отделениями. В первом — солёная слива, одна, идеально круглая, тёмно-багровая, почти чёрная, припорошённая красной солью. Во втором — тонкие полоски маринованной редьки, прозрачные, как янтарь. В третьем — что-то, чего я не узнала: маленькие зелёные шарики на коротких ниточках. Я скосила глаза — Госпожа Фудзино заметила и едва уловимо приподняла уголок рта.

— Печень морского ежа, — сказала она ровно. — Вяленая, на стеблях сушёных водорослей. Дар наместника Идзумо.

Дальше шёл суп. Не мутная похлёбка, в которой плавают остатки вчерашнего тофу, — а прозрачный золотистый бульон в чёрной деревянной чашке с тонкими, как волос, золотыми обводами по краю. На дне покоился один-единственный лепесток какой-то рыбы — белой, почти прозрачной, нарезанной с ювелирной точностью. И один листочек — то ли мяты, то ли периллы. Один. Над чашкой поднимался едва различимый пар, и пахло — морем, дальним берегом, дымом сушёных грибов.

Потом принесли отдельную маленькую тарелочку — на ней лежало то, что я в первый момент приняла за лепестки цветка. Розовые, полупрозрачные, свёрнутые крошечными розочками. Я моргнула. Это была рыба. Сырая. Нарезанная так тонко, что сквозь неё просвечивала чёрная глазурь подноса.

В углу стола появилась круглая металлическая жаровня — маленькая, с серебряным узором по бортику, — и поверх неё поставили глиняный сосуд тыквенной формы. Внутри что-то тихо забулькало. Как водится тут — напиток подогревают.

Как бы мне не хотелось есть — это был не просто завтрак, и накидываться на рис с соленой сливой, заталкивая его себе в рот и приминая сверху деревянной лопаточкой я не могла. Мысленно пообещав себе однажды так и сделать — я выдержала прямую спину и неспешные движения, повторяя вслед за Фудзино. Старшая Фрейлина и не ела вовсе, так, чуть-чуть поклевала как птичка — немного риса, немного закусок, отпила из чашки с супом. Я все помню, потому что повторяла все за ней в точности.

За едой разговоры по существу являются невежливыми, и мы с ней обменялись парой ничего не значащих замечаний о погоде, о том, что молодежь в наше время совсем не уважает старших и не умеет себя вести подобающе.

Потом наконец внесли чайник с жаровней и унесли еду. Время за чаем — это время настоящей беседы и пока одна из фрейлин, с округлым лицом и выщипанными бровями, — колдовала над чайником, Госпожа Фудзино обратила мое внимание на небеса, а вернее — на облако.

— Какая удивительная форма, — сказала она, обмахиваясь веером, хотя воздух был достаточно свежим. — Посмотри, Аяко. Не то весы, не то змея. Как часто вещи случаются не тем, чем кажутся?

— Довольно часто. — соглашаюсь я с ней. — Особенно во дворце у Императора. Трудно тут жить. Поистине надо обладать железной волей и гибким умом, настойчивостью текущей реки, силой водопада и смирением глади тихого пруда.

— Ты продолжаешь меня удивлять Аяко. — Фудзино жестом отсылает фрейлину, которая с поклоном ставит чайник на специальную подставку и исчезает. Во внутреннем дворе, в атриуме Сливового Павильона остаемся мы вдвоем,