Партизан. Спасти и выжить - Руслан Муха

на мох и закрыл глаза. Спать хотелось неимоверно. Тех трёх часов в лощине было недостаточно. Голова гудела, мысли путались, но вечером намечена вылазка. И в Денисовку идти нужно на свежую голову. Иначе никак.

Дети не спали, тихо перешёптывались, Мартын что-то объяснял Нине, а та нашла «подружку», которой можно излить девичью боль. Странно, но сон не шёл. И… всё равно меня волновала ситуация. Это как наказать ребёнка, причём по делу, но тут же начать его жалеть и объяснять, что к чему.

— Нин, — позвал я.

— Что, Стёпочка? — тут же отозвалась она, повернувшись и ласково улыбнувшись.

Дивизия… твою налево… не поняла, что ли, меня? Всё равно глаза были влюблённые.

— Тётку твою как зовут?

— Глаша, — растерянно моргнула Нина. — А что?

— Да так, ничего, — сонно протянул я и в тот же миг провалился в темноту.

Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь. Косые лучи закатного солнца пробивались сквозь лапник, расчерчивая шалаш золотистыми полосами.

Я резко сел. В шалаше никого. На миг сердце ёкнуло, пропустив удар. Но тут же я почувствовал облегчение, услышав снаружи их голоса.

Я тихо выдохнул и выбрался из шалаша.

Нина сидела на камне, чистила морщинистые сморчки в каску. Мартын возился чуть поодаль, складывал костёр. Судя по всему, нога уже не так болела. Ну дай Бог. Аким носился вокруг них с прутиком и явно изображал из себя часового. Дите!

— О, Стёпа! — Нина увидела меня первой. — А мы устали уже без дела сидеть.

— Ага, — подхватил Аким, важно насупившись. — Фрицы так и не объявились. А то мы бы сверху их сразу постреляли. Мы с Мартыном уже посмотрели, откуда удобно. Если вот там залечь, а они снизу, мы бы их тра-та-та-та — и конец им.

Он ткнул прутом в сторону пригорка, откуда открывался вид на ложбину. Мартын молча кивнул, подтверждая.

Я присел на корточки рядом с ними, осмотрел заготовку под костёр, которую соорудил Мартын. Ветки навалены как попало, щепа разбросана, бересты почти нет. Гореть-то оно будет, конечно, но и дыма будет на всю округу.

— Это ты, конечно, молодец, — усмехнулся я Мартыну. — И это всё пригодится. Но нам нужен такой костёр, чтобы дыма не было.

— Где ты видел костёр без дыма? — обиженно фыркнул Мартын, утирая слезящиеся глаза. — Дрова горят — дым идёт. Тут уж ничего не поделаешь.

— Не спеши, — я палкой безжалостно разворотил его чадящую кучу. — Дым — это пар и несгоревшее топливо. Поделаешь, если знать термодинамику.

Отбросив сырые ветки, я прокопал в земле неглубокий канал строго по ветру — направленное продуваемое поддувало. Над ним крест-накрест, с широкими зазорами, сложил сушняк. В центр пошла береста.

— Чтобы дым сгорал сам в себе, нужен избыток кислорода, — объяснил я. Пламя загудело, жадно втягивая воздух снизу. — Канал работает как кузнечные мехи. Жар сжигает копоть без остатка, огонь выходит прозрачным. А бросишь сырое — температура рухнет, и нас мигом засекут.

— Вот курвина! — восхищённо сказал Аким.

Мартын тут же не сильно, но акцентированно дал ему по губам ладошкой. Я только улыбнулся.

— Тоже в книжках своих прочитал? — как-то завистливо, что ли, спросил Мартын.

Я проигнорировал сей выпад. Щёлкнул зажигалкой и поджёг бересту. Пламя лизнуло щепу, затрещало, и через минуту костёр разгорелся. Я положил сверху ещё несколько сухих веток и подождал. Дым поднимался тонкий, сероватый, и почти сразу рассеивался в вечернем воздухе.

Нина подставила котелок на рогульку, Аким притих, глядя на огонь. Мартын долго молчал, потом нехотя буркнул:

— И правда, мало дыма.

Я усмехнулся:

— Ну, теперь и ты будешь знать, как делать.

— Угу, и даже книжек читать не пришлось, — буркнул в ответ Мартын.

Нина засмеялась тихо, и в этом смехе было что-то такое тёплое, от чего на душе стало теплее.

Уже на закате мы сидели плотным кругом. Котелок с похлёбкой стоял в центре, пар клубился над ним, смешиваясь с вечерним холодом. Вкусный, наваристый дух грибного супа разносился по поляне.

Я смотрел на пусть и измученные, но уже оживающие лица ребят и мысленно радовался. Мы ушли достаточно далеко. И даже если немцы пустили по нашему следу овчарок, продраться сквозь проклятый малинник и топь они сегодня не смогли. За долгое время впервые ребята чувствовали себя в безопасности, а я наконец-то смог мысленно перевести дух и хоть немного расслабиться.

Ложек из трофеев у нас было всего две штуки: алюминиевые, немецкие, с клеймом. Они так и лежали у каски с супом, и никто не смел их взять первым.

Ребята переглядывались, взгляды скользили по кругу, задерживаясь на мне. Я молчал, не спешил ничего говорить, и в этой тишине повисло что-то важное.

Мартын скривился, потом вздохнул и нехотя буркнул:

— Ну, начинай уже, командир.

Слово «командир» далось ему нелегко. Он отвёл глаза, сжал губы. И всё же признал наконец моё главенство. И это дорогого стоило.

Я кивнул, взял ложку, зачерпнул обжигающей похлёбки, поднёс ко рту. Вкус мгновенно разлился по языку.

— Вкусно, — сказал я и протянул ложку Акиму: — Налетайте, товарищи бойцы боевого отряда «неуловимые мстители», пока не остыло!

Нина взяла вторую ложку, зачерпнула, поднесла к губам, подставляя ладошку, чтобы ничего не капнуло. Глотнула, прикрыла глаза.

— Ох, хорош суп, — выдохнула она и передала ложку Мартыну.

— А хорошее название! — сказал Аким, глотая слюну и вытягивая шею, когда это его очередь суп хлебать подойдёт.

Я смотрел на них и думал, что, может быть, именно такие минуты и держат людей на плаву. Не подвиги и не битвы, а всего-то общий котелок, горячая похлёбка, тихий вечер в лесу и живые, которые рядом.

Котелок быстро опустел. Мы выскребли остатки, потом Аким собрался было дно вылизывать, за что получил от Нины лёгкий шлепок по затылку. В ответ безобразник только ухмыльнулся, вытирая рот рукавом.

— Теперь мыть, — сказал я, собирая ложки.

Нина вдруг замерла, подняла голову и окинула нас перепуганным, растерянным взглядом:

— А какой сегодня день? — тихо спросила она.

Мартын пожал худыми плечами, Аким шмыгнул носом.

— Я уже и не знаю, — с досадой протянул Мартын. — Сбился со счёту.

— Мы же считали с самого начала, — голос у Нины дрогнул. — Как же так… неужели всё зря?

— Да погоди ты паниковать, — деловито осадил её Аким и, отставив котелок, принялся загибать грязные пальцы. — Когда мы бежать хотели, помнишь? Шестое мая было. А седьмого, в ночь, мы сбежали. А сегодня… выходит…

Он замолчал, растерянно глядя на свои растопыренные ладони.

— Восьмое, — тихо сказал я. — Сегодня восьмое мая.

Нина с шумом выдохнула, словно сбросив с плеч