Партизан. Спасти и выжить - Руслан Муха

Спина резко выпрямилась, старческая сутулость исчезла. Походка стала пружинистой, шаг широким и легким. Этот «дед» дал бы фору любому молодому. Он уверенно, по-хозяйски свернул на неприметную тропу и растворился во мраке оврага. А вот это уже было чертовски интересно.

Дверь за моей спиной тихо скрипнула. В руки мне тяжело ткнулся увесистый холщовый узел.

— Тут бульба вароная, горстка сухарэй ржаных з лебядой и чэрамшой… Сала старого шматок на дне сундука знашла. Чым богаты, холопец… — Глаша виновато и горько выдохнула. — Сами не пируем. На дне исподнее мужнино, портки да свитка теплая, царствие яму нябесное. Одеялка-коудра вот байковое… у Валюшки стянула, укутаешь Ниночку… А тяпер уходи с Богом.

— А из лекарств есть что? — глухо спросил я, закидывая увесистый узел на плечо.

— Да откуль жа у меня леки? — горько всплеснула она худыми руками. — Ироды усё подчыстую выграбли. Я там на дно бутыль сунула, первач на травах. Рану якую промыть али кого с живота скрутить. И прополиса катышек, пожевать от хвори. Пожди…

Она снова бесшумно нырнула за дверь и тут же вернулась:

— Вось, кателок возьми, да, худой, но я смолой замазала, воду удержит. Да нитка с иглой. Яшчэ лапти Митькины прыхвати, вяликия яны, аднак дитям ноги абмотать сгадзятся.

Она застыла, умоляюще глядя на меня. Ей явно хотелось, чтобы я исчез. Но уходить было рано:

— Партизаны наши где? — шепотом бросил я. — Слухи по дворам ходят?

— Ходють, милый, ходють. Да и ты бы ишоу з Богам, — тревожно забормотала она, пугливо косясь на дверь хаты. Но я ждал ответа чуть более подробного.

Слухи о партизанах — это конечно не оперативная информация. Но собрав воедино выводы делать можно. И, как показывает ситуация, вряд ли получится нам осесть спокойно в какой деревне. Так что только партизаны. Я-то сам пошел бы к лестным народным мстителям, не сомневался. Но Нина, Аким, ну какие они бойцы?

Глаша, наверное, Глафира, посмотрела на меня молящими глазами. Они просили безмолвно, но красноречиво, чтобы быстрее я убирался от сюда. Я ждал ответа.

— В пуще они, где ж еще. Надысь на большаке грузовик немецкий пожгли, мяшки забрали. Германец нынча лютуе. Як з цапи сорвалися, па лесу рыскають… Скорей бы ужо выгнали гэту погань…

Она осеклась, испугавшись собственных смелых слов, и торопливо, размашисто перекрестила меня во тьме.

— Усё, иди з Богом. И не возвряртайся боле, Христом молю не прыходь.

— Не вернусь, — твердо пообещал я.

Удобнее перехватив поклажу и придерживая винтовку, я выскользнул в стылую ночь. Быстро обогнул сруб, крадучись прошел через заросший огород и нырнул на дно оврага. Пригляделся. Деда с лошадью и след простыл, но на влажном, податливом суглинке четко отпечатались широкие, смазанные следы обмотанных тряпьем копыт, ведущие во тьму низины.

И только я было собрался уходить, как через два дома тишину внезапно разорвал женский крик, полный отчаяния, плача, мольба:

— Прошу, не нужно! Не чапай мяне! Не, не смейте! Людзи, дапамажыця!

Этот вопль пробрал до костей, по спине пробежал холодок. Истошные крики женщины то и дело перемежались грубой грязной бранью и пьяным, сальным гоготом.

На миг я застыл как вкопанный. Холодный рассудок кричал, что нужно немедленно уходить. Лезть туда сплошное безумие, ведь неизвестно, сколько в доме этих полицаев. Но и оставить женщину в беде на растерзание этим тварям я тоже не мог. Ноги сами понесли меня к дому.

Заросшими огородами, сливаясь с тенями, я бесшумно пробирался вперед. Когда пересекал соседний участок, меня заприметила дворовая собака. Пес вскочил и настороженно посмотрел в мою сторону.

— Тише, хороший… свои, не выдавай, — едва слышно шепнул я.

И пес словно всё понял: послушно склонил голову набок, тихо звякнул цепью и лег обратно в будку. У меня всегда были отличные отношения с собаками. Люблю я этих животных, а они такое на раз чувствуют.

Вскоре я оказался у бревенчатой стены дома, где заседали фашистские прихвостни. Осторожно прильнул к окну. Сквозь грязное, мутное стекло в тусклом свете предстала мерзкая картина: на засаленном столе валялась начатая бутылка мутного самогона, а рядом двое ублюдков терзали женщину, с животным смехом пытаясь разорвать на ней одежду. Она истошно рыдала и отбивалась из последних сил.

Быстрым взглядом постарался рассмотреть этих… Одеты они были вразнобой, как бандитская банда, коими они и являлись. На одном была выцветшая, грязная советская гимнастерка со споротыми петлицами и красными звездами, на другом — гражданский суконный пиджак или полушубок поверх засаленной рубахи.

Был виден и главный атрибут нелюдей — белая повязка на левом рукаве. У одного на повязке стояла немецкая печать, надпись «Polizei», у других, из тех чьи повязки можно было рассмотреть, криво нарисованный от руки крест. Заметил пятерых. Но не факт, что всех.

От лютой злости я до хруста сжал кулаки. Рука невольно потянулась к затвору винтовки, но я вовремя себя одернул. Нельзя!

Выстрелы разнесутся по всей округе. Непонятно, сколько их еще в других комнатах или в самой деревне. Даже если я сейчас положу этих, что не факт, грохот мгновенно выдаст наше присутствие. Начнется облава, и я выдам местоположение всего партизанского отряда. Действовать нужно тихо.

Вдруг один из полицаев, громко рыгнув, отстранился от жертвы.

— Пачакай, хлопцы, да ветру, — бросил он, на ходу подтягивая штаны. — Не пачынайте без мене.

— Быстрее, а то не вытерплю! — сказал тот, что марал своим телом солдатскую советскую гимнастерку.

Я понял: вот он, мой шанс. С другой стороны дома протяжно скрипнула дверь. Нащупав на земле тяжелый, увесистый булыжник, я начал бесшумно красться вдоль стены. Обогнул угол и замер.

Выглянул. Полицай пошатываясь, с предательской белой повязкой на рукаве, тот самый, у которого она была не самодельной, стоял у стены, что-то пьяно бормоча себе под нос.

Я тенью скользнул к нему со спины. Набрал в грудь воздуха, сжал камень обеими руками и со всего маху обрушил ему на голову. Удар пришелся с ювелирной точностью, прямо в основание черепа, проламывая затылочную кость, чтобы мгновенно отключить центральную нервную систему и не дать издать ни единого звука.

Полицай на какую-то долю секунды застыл с приспущенными штанами, и словно сломанный манекен, без единого стона начал заваливаться. Я успел подхватить и тихо уложил на землю. Тяжелый, гад, отъевшийся. Так что у меня казалось даже громко, захрустели кости, напряглись мышцы и сухожилия, но я не уронил эту неприятную ношу.

Оставлять труп просто так было нельзя. Если остальные догадаются, что его убили, поднимется тревога на всю деревню. А еще и репрессии начнутся. Пострадают