Партизан. Спасти и выжить - Руслан Муха

— Восьмое, — радостно повторила она. — А я боялась, уже больше. Кажется, будто мы тут целую вечность по лесу бродим.

— А завтра, получается, девятое! — весело воскликнул Аким.

И вся троица со странными, заговорщицкими улыбками уставилась на меня.

— Стёпка, ты чего? У тебя же день рождения завтра! — радостно выпалил Аким, едва не подпрыгнув. — В детском доме же, помнишь, как твои пятнадцать праздновали перед самым распределением…

Пятнадцать? А ведь я был уверен, что мне восемнадцать. Да, точно, вот завтра и совершеннолетие. И детина я рослая, если только кормить вовремя. Тогда почему по бумагам я на два года младше?

Память реципиента услужливо подкинула ответ. Это же дядька мой постарался, когда сдавал меня в приют. Соврал про возраст, чтобы меня оформили как малолетку и гарантированно забрали, а освободившаяся жилплощадь досталась ему. Да уж, меняются времена, а люди не очень. Не только москвичей губит квартирный вопрос, оказывается.

В пятнадцать лет из детдома прямиком гнали в ремесленное училище или ФЗО, а останься я по документам старше — дядьке пришлось бы со мной возиться.

— Фух, не пропустили. Шестнадцать лет не каждый день бывает, — весело поддакнула Нина, и в её глазах блеснуло облегчение.

— Ага, как и семнадцать и восемнадцать… — деловито кивнул Аким.

— Ну, раз день рождения, значит, день рождения, — согласился я, выдавив улыбку. — Только мне восемнадцать. Потом расскажу, как так получилось.

Про себя же горько усмехнулся: как же это символично — день рождения и девятого мая. Прямо в День Победы. Только до этой победы ещё долгих три года большой крови. Но где наша не пропадала, может, нашими усилиями в этом прошлом победа наступит куда раньше.

— Будем праздновать? — с надеждой спросил Аким.

— А то! — твёрдо сказал я. — Почему бы и не отпраздновать.

Нина снова одарила меня взглядом, полным обожания, а Мартын отвёл взгляд, вздохнул и покосился в сторону поляны с цветами. Я сделал вид, что ничего не заметил.

— Ладно, бойцы, давайте спать, — сказал я, поднимаясь. — День был тот ещё. Давайте-ка на боковую.

Аким и Нина полезли в шалаш, а Мартын задержался.

— Ты иди ложись, — сказал я тихо. — Я пока посторожу. Через пару часов разбужу.

Мартын хотел возразить, но сил не было. Он коротко кивнул, отполз в глубину шалаша и через минуту уже дышал ровно и глубоко.

Костёр я аккуратно присыпал сырой землёй, чтобы не дымил. В лагере стало темно и зябко.

Я так просидел несколько часов, прислушиваясь к ночному лесу. Внутренние часы подсказывали, что уже пора.

Я залез в шалаш, осторожно тронул Мартына за плечо. Он мгновенно подорвался.

— Тихо ты, — поспешил я его успокоить.

— Что случилось? — настороженно спросил он спросонья.

— Я ухожу в Денисовку на разведку. Нам нужны одёжка, еда, лекарства. Без этого мы долго не протянем.

— Один? — Мартын сел, вглядываясь в темноту. — Опасно же. Полицаи там, немцы.

— Один, — сказал я. — Ты остаёшься за старшего. Если я не вернусь к утру, как сможешь ходить, уводи их глубже в лес, ищите партизан.

— Понял, — глухо сказал он, а помешкав, добавил: — Но ты лучше вернись.

Я улыбнулся, правда в черноте ночи он мог и не увидеть улыбки, кивнул, взял винтовку и вышел из шалаша. Конечно, вернусь. Ведь мы в ответе за тех… и за этих… Вот сколько в тебе силы быть защитником, за стольких и в ответе.

Глава 7

Жлобинский район. Деревня Денисовка.

9 мая 1942 года.

Майская ночь густой темнотой накрывала лес, лишь на западе едва теплилась узкая багровая полоса заката. Здешние места я неплохо знал, ну насколько это можно было, с учетом стольких лет. Но Ржава русло не поменяла, озерцо, к которому и тянулся наш ручей, было там же. А недалеко от этих мест, как оказалось, на околице ближайшего к лесу огорода, возвышались несколько десятков тысячелетних курганов-захоронений дружинников. Эх… давно я тут не был. С прошлой жизни, поди.

Чтобы скрытно выйти к Денисовке, взял левее: бесшумно перемахнул через ручей, миновал цепкий осинник и по-пластунски вполз на лесистый пригорок. Оттуда обзор на деревню открывался как на ладони.

Двигался я быстро, но оставался на пределе внимания. Ступал по-кошачьи, мягким перекатом с носка на пятку, на ощупь проверяя почву, чтобы не хрустнул сухой сучок. Когда закат окончательно выцвел в пепел и навалилась темень, я выполз на гребень высотки и приник к влажной, остывающей земле.

Денисовка распласталась в лощине. Черные горбы соломенных крыш тяжело сливались с мраком. Оккупация диктовала свои правила: ради светомаскировки окна хат были глухо занавешены рядном или забиты досками, и лишь в паре мест сквозь щели сочился желтушный свет коптилок.

— Зачем? Не бомбят же тут! — одними губами удивился я.

У крайней избы, где начинался выгон, маячила сутулая тень. В скудном свете звезд маслянисто блеснул ствол винтовки. Полицай. Местный «бобик» с белой повязкой на левом рукаве зябко топтался на посту, охраняя покой немецкого гарнизона.

Сука… хуже немца в моем понимании был только тот, кто предал свой народ, кто прислуживал им. Понятное дело, что было разное, и обстоятельства… Но нет. Коллаборанты — враги. Точка. Есть такие моменты в истории, когда нельзя сомневаться. Когда необходимо видеть только белое и черное, но не серое. Иначе, если допускать сомнения, не победить.

Да и в чем сомневаться-то? В том, что полицаи помогали уничтожать свой же народ? Глупо, если факты на лицо.

Я лежал, вжимаясь в землю, и запоминал схему деревни. Подмечал, где плетень повыше, где торчит журавль колодца, где удобнее залечь в засаду, да какими тропами может ходить патруль. Конечно же не в каждой деревне будут даже полицаи.

Минул час, а может, и полтора. Снизу то и дело долетали обрывки чужого гортанного гогота, надрывался цепной пес. В какой-то миг ночную тишь прорезал короткий, захлебывающийся детский плач. Он оборвался страшно и мгновенно, будто ребенку намертво зажали рот ладонью. Я терпеливо ждал, пока пробирающий до костей холод не загонит полицая в сени, а редкие щели света в деревне погаснут.

Наконец улица вымерла. Угомонились собаки, лишь ветер тревожно шуршал прошлогодним сухостоем. Пригнувшись, я бесшумно заскользил вниз.

Двигался по старому, заросшему ивняком оврагу. На дне промоины я был надежно скрыт и от проселочной дороги, и от дворов. Извилистый глинистый желоб вывел на задворки деревни. К тому самому двору, о котором рассказывала Нина.

Узнать дом было не сложно. Девчонка описала его так, что хоть в писательницы ей податься, когда мы победим. Уж больно правильно картинку