Партизан. Спасти и выжить - Руслан Муха

Я замер в зарослях. В глухом оконце, выходившем на задний двор, мерцал тусклый свет лучины.

Парой коротких, рваных перебежек я преодолел открытое пространство, припал к срубу и вжался спиной в шершавые бревна. Из-за толстой стены доносился приглушенный бубнеж голосов.

И вдруг оттуда пробился звонкий, беззаботный детский смех. Эта чистая радость прозвучала дико в задушенной оккупантами деревне, всего в паре километров от немецкого донорского концлагеря, где из таких же детей выкачивали кровь для вермахта.

Из-за бревен глухо донесся усталый, надтреснутый женский голос:

— А ну, бегом спачывать! Каму казала! Инакш бабай учуя и забярэ!

Я осторожно заглянул в мутное, неровное стекло. Занавеска из грубой рябой мешковины оставляла узкую щель. В тесной горнице, на выскобленном добела столе, чадила самодельная коптилка из сплющенной гильзы. Дрожащий язычок пламени выхватывал из мрака беленый бок русской печи и троих русоголовых погодков. В длинных, залатанных рубашонках они жались друг к другу на широкой лавке.

Их мать — по всей видимости, та самая Глаша, — изможденная, рано ссохшаяся женщина с уставшим, потухшим взглядом месила в деревянной квашне серое тесто, готовя его подходить к утренней выпечке на теплой лежанке.

Дети всё шептались на лавке и хихикали, никак не желая угомониться, а Глаша лишь безнадежно вздыхала и цыкала на них.

Меньше всего мне хотелось пугать эту вымотанную страхом семью, свалившись им как снег на голову. Но выбора не оставалось. Костяшкой пальца я коротко дважды стукнул в стекло.

Дети мгновенно оцепенели. Младший испуганно пискнул:

— Мати! Бабайка! — и с головой нырнул под дерюгу.

Глаша вздрогнула всем телом, будто ее ожгли кнутом. Она мучительно медленно повернулась и вперила остановившийся взгляд в черноту окна.

— Кто гэта, матуля? — дрожащим шепотом спросил старший.

— Цыц! Дзед Барадзед прыйшоу да малых дзетак, якия не спять, — одернула она, лихорадочно вытирая руки в муке о старый передник.

Сделала неуверенный шаг, подошла вплотную и приникла бледным, бескровным лицом к холодному стеклу.

Наши взгляды встретились. В ее широко распахнутых глазах не было ни капли удивления, только ужас. Это был обреченный взгляд человека, который каждый вечер ждал неизбежного конца, ждал пьяных полицаев или карателей. И вот сейчас она наверняка решила, что беда сама постучала в дом.

Я прижался губами к самой щели в раме и громким шепотом, чтобы она смогла прочесть по губам, сказал:

— Не бойтесь, Глаша. Свои.

Услышав русскую речь, увидев край винтовки за моей спиной, он на шаг отступила от окна. Что сейчас происходило в ее голове догадаться несложно. Наверняка она приняла меня за партизана. Впустить меня, подвергнуть себя и детей опасности за связь с бандитом. А не пустить, предать свой народ. В мучительных сомнениях она застыла и теперь не знала что делать.

И все же она нашла в себе мужество и решительно кивнула в сторону входной двери.

Я бесшумно обогнул сруб. Тяжелая уличная дверь едва слышно скрипнула. В непроглядной темени сеней Глаша приоткрыла створку ровно настолько, чтобы я мог протиснуться.

Я скользнул в стылую, пахнущую квашеной капустой и мышами темень, и плотно притворил за собой дверь. Из приоткрытой двери в горницу падал тусклый луч света, Взгляд женщины тут же упал на длинный ствол немецкого карабина за моим плечом.

— Хто ты таки? Што надо? — затравленно выдохнула она, посмотрев исподлобья, инстинктивно загораживая собой проход в хату.

— Я от племянницы вашей. От Нины, — тихо ответил я. — Помните такую?

Глаша распахнула рот в немом крике. Колени ее подогнулись, и она стала оседать по дверному косяку. Я едва успел подхватить ее под локоть. Женщина прижала трясущуюся ладонь к губам и выдавила:

— Ниночка?.. Живая? Царыца нябесная… Она жива⁈

— Жива, — я ободряюще сжал ее плечо и отпустил. — Мы вырвались из Красного Берега. Нам нужна ваша помощь, Глаша. Без вас мы загнемся. Мы босые и голодные. В лесу со мной Нина и еще двое таких же детей.

— Матка Боская… Дзетки ж вы бедныя. Нашто им гэта вайна проклятушчая? За што дитям муки гэтакия? — Глаша запричитав, мелко затряслась, едва сдерживая слезы.

Из-за дощатой перегородки вдруг донесся сонный, капризный голосок:

— Мати, з ким ты там?

Глаша мгновенно прижалась спиной к двери в горницу, словно закрывая амбразуру, и ответила с нарочито ровным, убаюкивающим раздражением:

— Спи, Валюшка. То кот шалудивы у сенцы пробрауся, шуршить тут, ганю яго.

Она постояла, напряженно прислушиваясь к звукам в избе. Убедившись, что дочь засопела, повернулась ко мне и зашептала:

— Пошто ты, голуб сизы, сюды сунууся… Ой, зря. У нас со учэрашняго дня нехристи лютують. Облаву готовять. Усё рыскають па дворам, исшуть тых, што патруль нямецкий у лесе порешили…

Она осеклась. Её взгляд снова притянуло к стволу винтовки. Глаза расширились от ледяного понимания.

— Матка Божья… Так гэто — вы? — она в ужасе зажала рот ладонями. — Уходи! Хрыстом Богом молю, уходи! У мене дзети мал-мала меньш, свекарка няхадячая. Прознають — вас порешать, а нас разом с хатой заживо спалять! Пожалей!

— Я уйду. И больше никогда к вашему двору не приближусь, — чеканя каждое слово, пообещал я. — Клянусь. Но сейчас помоги нам. Там Нина на голой земле стынет. Дай хоть тряпье какое.

Глаша мучительно зажмурилась. Затем резко, где-то даже отчаянно кивнула.

— Стой тутачки. Да шчалей не суйся, — бросила она и беззвучной тенью скользнула обратно в хату.

В сырой темноте сеней повисла тягучая тишина. Слышно было лишь, как она торопливо, стараясь не звенеть, шарит по сундукам.

— Глашка! — скрипнул из-за печи старческий голос, очевидно, свекрови. — Што ты там возишься? Али квашня убежала?

— Спите, матуля! За дровами я у сени выйшла, печ к утру тапить! — с ходу нашлась Глаша, стараясь, чтобы голос звучал повседневно-устало.

Я всё это время стоял, припав правым глазом к широкой рассохшейся щели во входной двери. Сквозь кривой плетень улица просматривалась отменно. В комендантский час деревня была вымершей.

Но вдруг, в бледном свете звезд, от крайней ограды отделилась странная тень. Скрюченный, как древний пень, дед медленно брёл по обочине, ведя в поводу мосластую, истощенную лошаденку.

Мозг сразу выцепил аномалию: почему не цокают копыта? Я присмотрелся. Ноги клячи были густо обмотаны тряпьем. Через её впалую спину были перекинуты два туго набитых мешка.

Крайне подозрительно. Куда это старик попёрся в глухую ночь с грузом, рискуя получить пулю от первого же патруля?

А дедок тем временем миновал зону видимости окон крайней хаты и вдруг кардинально преобразился.