Создатели монстров - Рональд Гросс

один из них – на грубо сделанной скамье. Огня не было. В самом темном углу пещеры сидела бесформенная телесная масса, проворчавшая что-то, когда я вошел. Мой обезьяночеловек стоял на слабо освещенном пороге жилища и протягивал мне расколотый кокос, в то время как я влезал в противоположный угол и усаживался на землю.

Я взял орех и принялся есть – насколько мог спокойно, несмотря на сильное волнение и почти невыносимую духоту пещеры. Розовое существо стояло у входа, и кто-то новый, с темным лицом и блестящими глазами, пристально смотрел на меня через его плечо.

– Гм! – испустила таинственная тварь, сидевшая напротив меня.

– Се – человек! Се – человек! – затараторил мой проводник. – Человек, такой же живой человек, как и я.

– Замолчи, – ворчливо произнес голос из темноты.

Я лакомился кокосом посреди напряженного молчания; изо всех сил я всматривался в темноту, но не мог в ней ничего различить.

– Это человек, – повторил голос.

– Он пришел с нами жить?

Голос был густой с каким-то особым, поразившим меня присвистом. Произношение у него отличалось шокирующей правильностью.

Обезьяночеловек взглянул на меня как бы в ожидании. Я понял его немой вопрос.

– Он пришел жить с вами, – утвердительно сказал я.

– Это человек. Он должен изучить Закон.

Теперь я стал различать получше темную груду в темноте угла – смутные очертания чьей-то сгорбленной фигуры. В пещере стало еще темнее от появления у входного отверстия двух новых голов. Одна из них напоминала бы женскую, если бы не витые рога, венчающие ее. Рука моя крепче сжала палку. Фигура в темном углу сказала громче:

– Чти закон – повторяй за мной.

Я не вполне уловил, что от меня требуется.

– Не ходить на четвереньках – это Закон, – повторило нараспев существо в углу.

Я был поражен.

– Повторяй, – сказал, вторя только что сказанному, обезьяночеловек, и фигуры у входа в пещеру эхом откликнулись с каким-то угрожающим подтоном в голосах. Я понял, что и я должен повторить эту дикую фразу.

И тут началась самая безумная церемония.

Голос в темноте затянул полоумную литию, а я и все остальные хором вторили ему. В это же самое время они раскачивались из стороны в сторону и били себя руками по коленям, а я следовал их примеру. Мне казалось, что я уже умер и нахожусь на том свете. Эта темная пещера, эти странные силуэты, на которые то тут, то там падали слабые проблески света… и все они одновременно раскачивались и распевали:

На четвереньках ходить мы не будем – разве же мы не подобны людям?

Это наш первый закон.

Воду лакать языком нам не нужно – так уподобимся людям мы дружно.

Это второй наш закон.

Мясо и рыба – еда не для нас; разве не люди мы все в этот час?

Это наш третий закон.

С древа кору не дерем мы когтями, ибо мы люди, так вторьте за нами:

Это четвертый закон…

Можно себе представить все прочее после таких-то глупых запрещений? После них мне показались уместными и всякие другие запретительные статьи – еще более бестолковые, несуразные и безнравственные. Особого рода «музыкальное усердие» овладело всеми нами. Раскачиваясь и бормоча все быстрее и быстрее, мы повторяли статьи странного закона. Хотя я несколько и поддался влиянию этих дикарей, тем не менее в глубине души готов был над всем происходившим смеяться в голос. Мы проговорили вслух целый ряд запретов, а затем напев принял новую форму:

Он – властитель в Доме Боли,

Он умеет создавать,

Он умеет поражать,

Он умеет исцелять…

Далее потянулась длинная серия перечислений, произнесенных на непонятном для меня жаргоне с постоянным присовокуплением слов «Он умеет» или «Он имеет». Кого они подразумевали, для меня оставалось сущей загадкой. Мне казалось, что я сплю и вижу сон, но никогда прежде я не слыхал в чертогах Морфея пение.

– Он умеет метать молнии, – пели мы. – Он повелевает волнами…

Ужасное предположение возникло в моей голове, что Моро, превратив этих людей в зверье, вложил в их бедные мозги своего рода обоготворение себя. Но я слишком ясно видел сверкавшие белизной зубы и острые когти сидевших вокруг, чтобы прекратить из-за этого свое участие в ритуале.

Наконец пение стихло. Я увидел, что все лицо обезьяночеловека покрыто испариной, и мои глаза, привыкшие теперь к темноте, рассмотрели отчетливее фигуру в углу, откуда исходил голос. Она была человеческого роста, но казалась покрытой темно-серой шерстью, почти такой, как у шотландских терьеров.

Кто это? Кто все они?

Представьте себя окруженным ужаснейшими калеками и сумасшедшими, каких только может создать воображение – и вы немного поймете мои ощущения при виде этих странных карикатур на людей.

– У него пять пальцев, пять пальцев; пять пальцев, как у меня, – бормотал обезьяночеловек.

Я вытянул руки. Серый некто в углу подался вперед.

– На четвереньках ходить мы не будем – разве же мы не подобны людям? – еще раз изрек он. Вытянув свою странную уродливую лапу, он схватил меня за пальцы. Лапа имела схожесть с оленьим копытом, разделенным на какие-то пальцеобразные придатки. Я чуть не вскрикнул от неожиданности и боли. Лицо сидевшего в углу существа склонилось вперед и рассматривало мои ногти. Оно склонилось так, что свет от входа упал на него, и я увидел с дрожью отвращения, что это было лицо и не человека, и не животного, а просто какая-то копна серых волос с тремя еле заметными темными дугообразными прорезями – глазами и ртом.

– У него маленькие когти, – сказало в косматую бороду это ужасное чудовище. – Это хорошо. – Оно отпустило мою руку, и я инстинктивно схватился за палку. – Кушать травы и корешки – это его призвание.

– Его призвание! – передразнил обезьяночеловек тонким голоском.

– Я – чтец Закона, – сказала серая фигура. – Сюда приходят все новички изучать Закон. Я сижу в темноте и читаю Закон.

– Да, это так, – подтвердило одно из животных, стоявших у входа.

– Ужасные наказания ждут тех, кто нарушает Закон. Им нет спасения.

– Нет спасения, – повторили животные-люди, украдкой посматривая друг на друга.

– Нет спасения, – повторил обезьяночеловек. – Смотри! Я допустил однажды мелкую провинность, одну нехорошую вещь. Я бормотал, бормотал, я перестал говорить. Никто не мог меня понять. Меня наказали за это – заклеймили руку. Он добр, он велик.

– Нет спасения, – повторило седое существо в углу.

– Нет спасения, – вторили животные-люди, вопросительно посматривая друг