Создатели монстров - Рональд Гросс

кости применяют для более успешного и скорого заживления… Хирург помещает в разверстую ткань нужные фрагменты кожи или костей, только что полученных от живого или свежеубитого донора. Слышали, может быть, о шпоре петуха, которую Хантер[4] успешно привил на шею быку? Уместно вспомнить еще и о диковинных «носорожьих крысах», продаваемых алжирскими зуавами. Эти маленькие чудовища фабрикуются тем же проверенным способом: отрезанные с хвостов полоски кожи перемещаются на рыльце обыкновенной крысы и заживают там в этом новом положении.

– Фабрикуемые уродцы! – воскликнул я. – Вы хотите этим сказать…

– Да. Существа, виденные вами – животные, выкроенные и обделанные в совершенно новую конфигурацию. Этому изучению образования новых форм я посвятил всю жизнь. Я занимался годами, приобретая постепенно все больше и больше знаний. Вас ужасает мой подход новатора? Спешу заверить – в моем занятии нет ничего нового. Все это уже много лет лежало на поверхности практической анатомии, но ни у кого не хватало духу заняться такими опытами. Я не ограничиваюсь лишь тем, что изменяю внешний вид животного. Физиология, химическое строение существа могут также подвергаться самым радикальным метаморфозам. Вакцинация и иные методы прививки живых и мертвых материй – примеры, с которыми вы, я уверен, хорошо знакомы. Я начинал с простого переливания крови, верите ли. Я прошел много этапов. Определенный интерес для меня с самого начала представляли весьма смелые, но сомнительные с точки зрения морали средневековые операции, успешно производившие карликов, калек, ярмарочных уродов. Отголоски того искусства до сих пор живут – и не только в «Человеке, который смеется» авторства Гюго… эх, знали бы вы, что делают с собственными сухожилиями современные акробаты! В общем, я ясно излагаю, так ведь? Улавливаете перспективы переноса тканей с одной части тела животного на другую или с одного животного на другое? Понимаете возможность изменения химических условий реакций, происходящих в живом существе, его развития, согласования работы органов… вплоть до изменений его в самой сущности строения? И все же эту необычайную отрасль знания никто из современных исследователей никогда не доводил систематически до конца, пока я не занялся ей! На такие вещи люди сами случайно наталкивались при применениях последних достижений хирургии. Львиная доля моей экспериментальной базы, успешно применяемой здесь на острове, наработана тиранами, преступниками, коннозаводчиками и дрессировщиками собак… и, как ни странно, всякого рода необразованными, неискусными людьми, преследовавшими лишь свою личную, корыстную цель. Я первый занялся этим вопросом, вооруженный истинно научным знанием антисептической хирургии и условий развития живых существ. Все это уже практиковалось до сих пор втайне. Возьмем хотя бы сиамских близнецов. А в подземельях инквизиции… конечно, главной целью инквизиторов выступала утонченная пытка, во всяком случае, некоторые из них должны были обладать известной научной любознательностью…

– Но, – прервал я его, – эти существа, эти животные… они говорят!

Моро спокойно кивнул, будто удивляться тут решительно нечему.

– Перекройте ротовой аппарат свинье… немного поколдуйте над ее мозгами… долго и упорно поощряйте ее говорить… и она, черт возьми, заговорит. Животные, долгое время находящиеся в биополе людей, сами начинают уподобляться людям – не раз замечено. Да и духовное строение существа, знаете ли, изучено наукой еще меньше, чем физическое… В развивающейся в наши дни науке гипнотизма мы находим возможность заменять старые наследственные инстинкты новыми внушениями и импликациями, как бы делая прививки или перемещения на почве наследственности. Многое из того, что мы зовем нравственным воспитанием – как раз искусственное изменение и извращение инстинкта; воинственность перевоспитывается в мужественное самопожертвование, а подавленное половое влечение – в религиозный экстаз. Какое главное различие между человеком и обезьяной, хотите знать, Прендик? Устройство гортани. Обезьяна менее способна тонко разграничивать изобилие звуков – символов понятий, с чьей помощью выражается мысль.

– Тут я с вами не соглашусь! – заспорил я.

– Не соглашайтесь столько, сколько вам угодно. Я уже давно потерял вкус ко всякого рода просветительской работе. Если человек хочет оставаться глупым – что ж, это его дело. – Это замечание меня задело, но не успел я ответить на него, как Моро продолжил: – Ну, раз уж вы – мой добрый гость, то давайте предположим, что дела обстоят иначе. Предположим – и только.

– Но зачем приводить животных, органичные сами по себе формы, к подобию людей? – вопросил я. Мне казалось тогда – и все еще кажется теперь, – что в его выборе находила выход какая-то странная мизантропия, озлобленность на человечество.

– Разве это не естественный выбор курса? Конечно, я мог бы с точно таким же успехом переделывать овец в лам и лам в овец, но, мне кажется, есть что-то в человеческой форме, что потворствует артистическому чутью чуть сильнее, чем все остальные животные формы. Впрочем, я не ограничивал себя одной гуманизацией. Разок-другой… – Тут Моро ни с того ни с сего умолк и хранил молчание, быть может, с минуту. – Ох, эти годы! Как быстро они промелькнули! Я уже потерял день, спасая вашу жизнь, и снова теряю часть дня на какие-то объяснения…

– И все же, – сказал я, – я не понимаю вас. Чем вы оправдываете причинение живым существам таких страданий? Если что-то и оправдывало бы в моих глазах вивисекцию, то только применение ее к чему-то позитивному…

– Вот именно, – перебил он меня. – Но я, как видите, иначе устроен. Мы с вами стоим за разные идеалы. Вы вот по убеждениям завзятый материалист.

– Никакой я не материалист, – горячо возразил я.

– С моей точки зрения, конечно… с моей точки зрения. Потому что нас с вами именно и разделяет этот вопрос о страдании. До тех пор, покуда видимое и слышимое страдание причиняет вам боль, покуда ваши собственные муки владеют вами, покуда мука подлежит вашему представлению о грехе – до тех пор, говорю вам, вы точно такое же животное, размышляющее немногим яснее того, что чувствуют настоящие звери. О да, страдания…

Я нетерпеливо пожал плечами в ответ на подобные софизмы.

– Страдания ничтожны. Истинно открытый науке разум должен, несомненно, видеть и чувствовать это. Быть может, нигде, кроме нашей небольшой планеты – нашего, знаете ли, шарика космической пыли, пропадающего из виду гораздо раньше, чем можно достигнуть ближайшей звезды… может, нигде во всей остальной Вселенной не существует того, что зовем мы страданиями? Даже и здесь, на Земле, среди живых существ – что, собственно, представляет собой страдание? – Говоря это, он вынул из кармана небольшой перочинный нож, открыл лезвие и подвинул свой стул так, чтобы я мог видеть его бедро. Затем, спокойно и осмотрительно выбрав определенное место, он вонзил в него нож… и выдернул его.

– Без сомнения, вы видели это