Создатели монстров - Рональд Гросс

раньше. Фокус не причиняет ни малейшей боли. Но что же это показывает? Способность чувствовать боль не нужна этому мускулу и потому не вложена в него. Чувствовать боль необходимо только коже, и потому кое-где на бедре есть места, способные ее ощущать. Боль – просто наш врачебный советчик, она предостерегает и стимулирует нас. Всякая живая ткань неболеспособна, так же, как всякий нерв. Нет и следа боли, действительной боли, в ощущениях оптического нерва. Если вы пораните оптический нерв, вы просто увидите огненные круги перед глазами – точно так же, как и расстройство слухового нерва выражается простым шумом в ушах. Растения не чувствуют боли, низшие животные, подобные морским звездам и речным ракам, тоже, по-видимому, не чувствуют боли. Что же касается людей, чем выше они будут по своему интеллектуальному развитию, тем тщательнее будут заботиться о собственном благополучии и тем менее будут нуждаться в боли – этой палке, ограждающей от угроз. До сих пор не слышал ни об одной бесполезной вещи, какую эволюция не вырвала бы из жизни раньше или позже. А боль уже сейчас мало-помалу становится бесполезной. Кроме того, Прендик, я верующий человек, как и всякий нормально развитый субъект. Я верую в Создателя Мира не меньше, чем вы, но я искал его законы своими собственными путями всю жизнь, тогда как вы, насколько я это понял из вашего рассказа, занимались коллекционированием бабочек. И я повторяю вам: радость и страдание не имеют ничего общего ни с раем, ни с адом. Радость и страдание… О! Разве религиозный экстаз ваших теологов – это не гурии Магомета в подкладке? Это сонм мужчин и женщин, живущих только радостями и страданиями. Разве они не носят на себе, Прендик, оттиск зверя, от коего произошли? Страдание и радость – они существуют для нас только до тех пор, пока мы слизываем пыль с нижних ступенек эволюции… Видите, я направлял свои исследования по тому пути, по какому они сами вели меня. И это единственный для всех исследователей путь. Я ставил вопрос, измышлял свой собственный способ ответа и в результате получал новый вопрос. Могу ли я сделать это? Сойдет ли мне с рук то? Да вы вообразить себе не можете, что для ученого значат эти вопросы… в каком огне сгорает его ум. Вы не можете себе представить странную, непонятную прелесть желаний мысли. Предмет, находящийся перед вами, уже больше не животное, не создание одного творца, а только загадка. Жалость… о да, я, бывает, вспоминаю о ней – как о чувстве, в последний раз испытанном прорву лет назад. Я всегда желал по-настоящему лишь одного: изучить от А до Я условия образования форм живых существ. Желал, а не жалел, понимаете?

– Но, – сказал я, – ведь это ужасно.

– До сих пор я никогда не тревожился нравственной стороной дела. Изучение природы делает человека, в конце концов, таким же безжалостным, как и сама природа. Я продолжал свои опыты, не обращая ни на что, кроме изучаемого предмета, внимания. Изготовленный материал стекал туда, в хижины на другой стороне острова… Прошло уже одиннадцать лет с тех пор, как мы явились сюда: я, Монтгомери и шесть канаков[5]. Я помню безлюдие острова и безбрежный простор океана, расстилающегося вокруг, как будто бы все это было только вчера. Это место, казалось, было создано для меня. Я разместил опытный материал, лично руководил постройкой дома… Канаки сделали себе у оврага несколько хижин. Я принялся за работу над тем, что привез с собой. Сначала со мной случилось несколько неприятных неудач. Я начал с барана и убил его через полтора дня неосторожным порезом скальпеля. Из другого барана получилось скорбное и боязливое существо; я перевязал ему раны, чтобы оно не погибло. Баран казался мне совершенно очеловеченным, но, приглядываясь к нему, я понял, что и тут все запорол. Рядом со мной, своим Богом, созданное существо трепетало от неизъяснимого страха… Эта форма только напоминала человека, а разума в ней было не больше, чем в обычной скотине. И тогда уже начал трепетать я – и ужас мой не поддавался описанию. При каждом новом взгляде на него, оно становилось мне все более и более противным, и наконец я отнял жизнь у этого страшилища. Этот зверь без всякого мужества, существо пугливое и чувствительное к боли, без малейшей искры жизненной энергии не мог презреть страдания и совершенно не годился для фабрикации из него человека…

…Я взял бывшего у меня самца гориллы и, работая над ним с бесконечным старанием, преодолевая препятствие за препятствием, сотворил своего первого зверочеловека. Целыми неделями, ночью и днем, я создавал его. У него главным образом мозг нуждался в переделке: многое требовалось изменить. Он выглядел прекрасным образцом негроидной расы, как я с ним покончил, – лежал передо мной весь забинтованный, связанный и неподвижный. Только когда я перестал опасаться за его жизнь, я оставил его и вошел в эту вот комнату, где застал Монтгомери в том же состоянии, в каком были и вы. Он слышал крики зверя, претворяемого в человека, – вроде тех, что так вас расстроили. До того дня я не посвящал его всецело в свои тайны. Канаки… те тоже кое-что поняли, и один мой вид страшил их. Приобретя вновь до известной степени доверие Монтгомери, я приложил немало усилий, чтобы они не подняли бунт. В конце концов им это удалось, и мы потеряли яхту. Но это казалось таким пустяком на фоне успешности опыта!.. Много, очень много дней ушло на воспитание моего зверя. Я обучил его азам английского, дал понятие о числах и азбуке. Он соображал медленно, хотя даже в высшем свете Лондона мне попадались идиоты, соображающие, несомненно, стократ медленнее. Мозг его представлял собой совершенно чистый лист: в нем не уцелело никаких воспоминаний о том, кем он был раньше. Когда его шрамы совсем зажили – так, что он не казался более больным и угловатым и мог произносить несколько слов, – я привел его к канакам как интересную для них игрушку.

Сначала они ужасно боялись его – и это меня несколько оскорбляло, так как я гордился своим детищем, – но его манеры казались такими милыми, а сам он представлялся таким жалким, что вскоре они приняли его, взяв его образование в свои руки. Он быстро учился, был склонен к подражанию и приспособляемости и, как мне показалось, построил себе дом гораздо лучше, чем их собственные лачуги. Среди канаков имелся один – по духу немножко миссионер, – и он научил