Создатели монстров - Рональд Гросс

Двумя самыми страшными зверолюдьми представлялись мне леопардочеловек, что неудивительно, и тварь, созданная Моро из гиены и свиньи. Ростом их превосходило трое человекобыков, вытаскивавших на берег лодку. Затем в ранжире роста по убывающей шли косматый и седой чтец Закона, М'линг и сатиресса – загадочный гибрид обезьянки и козы.

Еще было три человекоборова и одна женщина-свинья, помесь кобылы с носорогом и несколько других существ, чье происхождение я даже не брался уточнить. Было несколько волколюдей, человек-медведь-вол и один человекосенбернар; а еще – омерзительная до ужаса и скверно смердящая старуха, сделанная из самки лисицы и медведя. Я возненавидел ее с первого взгляда. Говорят, она была страстной почитательницей Закона. Меньшими по величине существами были несколько пятнистых кошачьих юнцов и маленькое, похожее на ленивца существо. Но довольно этого каталога.

Сначала я испытывал дрожь отвращения при виде этих уродов и чувствовал слишком сильно, что они все же оставались зверями, но незаметно я стал привыкать к ним и также огорчался отношением к ним Монтгомери. Он жил с ними уже так долго, что начал смотреть на них как на обыкновенных людей, – его прошлая жизнь в Лондоне казалась ему навеки исчезнувшим сновидением. Только раз или два в год отправлялся он в Африку вести дела с поверенным Моро, торговцем животными, а там, что-то подсказывает, ему едва ли выпадал шанс повидать прекрасные по части наружности экземпляры человеческого рода. Люди на корабле, по его рассказам, казались ему поначалу точь-в-точь такими же странными, какими показались мне зверолюди – у них слишком длинные ноги, плоские лица, выдающиеся лбы; им свойственны подозрительность и бессердечие, извечная аура угрозы витает среди них. Монтгомери не любил людей. Ко мне он почувствовал симпатию, как думал, только потому, что спас мою жизнь. Мне даже казалось, что этот завзятый мизантроп ощущал секретное духовное родство с иными из островных метаморфизированных созданий; некая порочная симпатия, вначале старательно скрываемая от меня, двигала им.

М'линг, темнолицый зверочеловек, слуга Монтгомери и первый из встреченных мной зверолюдей, жил не вместе с остальными своими собратьями в пещерах, а в маленькой юрте за изгородью. Он был едва ли так же развит, как человекообезьяна, но гораздо более кроток и больше всего похож на человека. Монтгомери выучил его стряпать и убираться. М'линг представлял собой сложный трофей ужасного искусства Моро – помесь обезьяны, медведя, собаки и быка, – и был одним из наиболее тщательно обработанных созданий. Он относился к Монтгомери с удивительной нежностью и преданностью. Тот иногда замечал это, ласкал его, называл полунасмешливыми, полушутливыми именами, заставлявшими его скакать от восторга; иногда же он дурно обращался с ним, особенно после нескольких рюмок бренди, награждал его пинками, побоями, кидался в него камнями или зажженными спичками. Но несмотря ни на хорошее, ни на дурное обращение Монтгомери, М'линг ничего не любил больше, чем быть подле своего господина.

В конце концов я привык к этим уродам, и тысячи их поступков, вначале казавшиеся мне противными человеческой природе, вскоре стали в моих глазах совершенно обычными и естественными. В жизни наши понятия и представления, как я думаю, всецело находятся под влиянием окружающей нас обстановки и людей. Монтгомери и доктор Моро оказались для меня слишком сильными и незаурядными личностями, чтобы, живя среди них, можно было вполне сохранить представления о человечестве. Если я встречал одного из людей-быков, тяжкой поступью пробирающегося сквозь кусты в лесу, мне случалось спрашивать себя и решать, чем человек-бык отличается от какого-нибудь настоящего серого мужика, после ежедневного механического труда медленно плетущегося домой. Или при встрече с той старухой, полулисой и полумедведицей, с ее подвижно-лукавым лицом, удивительно похожим на человеческое своим выражением хитрости, мне казалось, что я уже раньше встречал ее где-то на улице в одном из городов.

Однако время от времени зверь в них ясно и определенно заявлял свои права.

Урод по наружности, дикарь с безобразными плечами, сидя на корточках у входа в пещеру или хижину, вдруг вытягивал вперед руки и зевал, со странной неожиданностью обнажая острые передние зубы и клыки, сверкавшие и отточенные, как бритва.

Когда я прямо и решительно смотрел в глаза одной из проворных самок, попавшейся мне навстречу на узкой тропинке, то с чувством отвращения замечал неправильный разрез ее зрачков; опустив взгляд, видел изогнутые когти, которыми она придерживала на бедрах лохмотья одежды. Интересно и необъяснимо, что эти создания женского пола в первое время моего пребывания на острове отчего-то куда острее мужчин-зверолюдей сознавали изъяны в своей наружности и весьма по-человечески стремились украшать себя, придирчиво относиться к скудной одежке и даже проявлять некую стыдливость.

Глава 16. Зверолюди вкушают крови

Моя писательская неопытность невольно обнаруживается в том, что я удаляюсь от главной нити своего рассказа. Позавтракав с Монтгомери, мы пошли пройтись по острову и посмотреть на дымящуюся фумаролу и на горячий источник, в чьи кипящие воды я угодил накануне. У каждого из нас имелись при себе хлысты и заряженные револьверы. По пути туда сквозь густые заросли тростника до нас донесся писк кролика. Мы остановились и прислушались, но, не услышав ничего больше, продолжили путь. Это обстоятельство вскоре совершенно выветрилось у нас из головы.

Монтгомери обратил мое внимание на стайку маленьких животных розового цвета с очень длинными задними ногами; они бежали прыжками, прячась в гуще кустарников. Он объяснил мне, что это были найденные и «обделанные» Моро дети больших двуногих. Моро изначально надеялся, что это потомство послужит кормовой базой, но потом решил, что это слишком негуманно для «бога острова» – есть детей своих подопечных. В целом, он еще не решил вопрос воспроизводства у зверолюдей: кого-то он стерилизовал, кого-то оставлял фертильным, не придерживаясь системы.

Эти созданьица уже попадались мне той ночью, когда за мной гнался человек-леопард, а также накануне, во время бегства от Моро. Случайно одно из таких животных, убегая от нас, попало в дыру от вырванного с корнем и поваленного ветром на землю дерева. Прежде чем беглец успел выбраться, нам удалось словить его. Он визжал, фыркал, как кошка, пищал и царапался, отчаянно брыкался задними ногами, пытался даже укусить, но зубы его были слишком слабы, чтобы причинить что-то сильнее безболезненного щипка. Мне этот мелкий сорванец даже понравился. Монтгомери подтвердил мне, что его порода никогда не портит землю рытьем нор и чистоплотна в своих привычках.

– Из него вышел бы хороший усадебный питомец, – заметил я, отпуская маленькую химеру. – Ничуть