Создатели монстров - Рональд Гросс

Вместо ответа на его второй вопрос я протянул ему оба револьвера.

– Оставьте их себе, – сказал он, сдерживая зевок.

Он встал, с минуту пристально посмотрел на меня и улыбнулся.

– Вы провели два дня, полных приключений, – сказал он. – Советую вам поспать. Я несказанно рад, что все выяснилось. Доброй ночи!

Он задумчиво постоял на месте и вышел через внутреннюю дверь. Я тотчас повернул ключ в наружной. Затем я снова сел… и сидел так в каком-то отупении, чувствуя себя до того усталым нравственно, умственно и физически, что был больше решительно не в силах думать на какую-либо тему. Темное окно, как чье-то ужасное око, взирало на меня.

Наконец я заставил себя потушить лампу и лечь в гамак. Там я провалился в сон.

Глава 15. Зверолюди

Я проснулся рано, сразу ясно и определенно вспомнив весь вчерашний разговор с Моро. Выбравшись из гамака, я подошел к двери – убедиться, что заперта. Подергав на себя заоконную решетку, я счел ее достаточно крепкой. То, что эти человекоподобные твари были в действительности несказанно изуродованными животными – странными, дикими и вульгарными пародиями на людей, – наполняло меня смутной тревогой относительно их дальнейшего образа действия. И тревога эта гложила хуже всякого определенного страха.

Кто-то постучался у двери, и я услышал невнятный говор М'линга.

Я спрятал в карман один из револьверов и, придерживая его рукой, отворил ему дверь.

– Доброе утро, сэйр, – сказал он, внося в придачу к обычному завтраку, состоящему из овощей, еще и довольно неумело приготовленного кролика.

Монтгомери следовал за ним. Его блуждающий взгляд заметил положение моей руки в кармане, и он криво усмехнулся.

Пума была на сегодняшний день оставлена в покое, раны ее требовали заживления, но Моро все же предпочитал уединение и не присоединился к нам.

Я принялся расспрашивать Монтгомери об образе жизни звериного люда. В частности, мне крайне хотелось знать, что удерживало этих ужасных страшилищ от нападения на Моро и Монтгомери и от уничтожения друг друга.

Он объяснил мне, что относительная безопасность как Моро, так и его самого крылась в ограниченном умственном кругозоре этих созданий. Несмотря на их продвинутое, если сравнивать с обычными животными, развитие, с одной стороны, и на стремление вшитых в звериную натуру инстинктов вновь пробудиться – с другой, они, по словам Монтгомери, жили под влиянием нескольких твердо установившихся идей, внушенных им самим Моро; идей, безусловно сковывающих их волю. Они все были крепко «обработаны» – им была внушена немыслимость одних вещей и непозволительность других, и все эти запрещения так прочно вошли в их несовершенные мозги, что исключили всякую возможность непослушания или противоречия. Конечно, по поводу некоторых вещей старый инстинкт животного враждовал с внушениями Моро. Целый ряд запрещений, называемый Законом – в чем он заключался, я слышал, – боролся в их умах с глубоко укоренившимися, вечно мятежными стремлениями их животной природы. Этот Закон всегда повторялся ими и, как я увидел впоследствии, всегда нарушался. Моро и Монтгомери проявляли особую заботливость, чтобы не дать им узнать вкуса крови. Они опасались неизбежных последствий такого рода пробы.

Монтгомери рассказал мне, что влияние Закона необычайно ослабевало с приходом ночи, особенно среди существ из семейства кошачьих: в это время зверь просыпался в них с особенной силой. С приближением сумерек в них вселялся дух охоты и приключений; они отваживались на такие вещи, о каких днем вовсе не помышляли. Этим и объяснялась погоня за мною леопардочеловека в тот первый вечер на острове.

Но в начале моего пребывания на острове они нарушали Закон только украдкой, и то – при потворстве тьмы; при свете дня царила атмосфера всеобщего уважения к разнообразным запрещениям.

Я могу дать теперь несколько общих сведений об острове и его звериных обитателях. Остров, низко лежащий над уровнем моря, с весьма неправильными очертаниями берегов, занимает площадь в семь-восемь квадратных миль[6]. Он был вулканического происхождения и с трех сторон окаймлен коралловыми рифами. Несколько дымящихся фумарол[7] на севере да горячий источник являлись теперь единственными следами создавших его когда-то сил. По временам ощущались слабые толчки землетрясения, и в струю дыма врывались клубы пара, но этим все и ограничивалось. Население острова, по словам Монтгомери, состояло более чем из шести десятков этих странных существ – произведений искусства Моро, – не включая меньших по величине уродцев, живущих в кустарниках и не имеющих человеческого образа. По общему подсчету, Моро изготовил их около ста двадцати, но одни умерли сами, а другие, вроде ползучего безногого дьявола, о котором он мне рассказал, погибли насильственной смертью. Они могли и размножаться, но потомство обыкновенно умирало, и на нем ожидаемо не замечалось никаких следов новых черт, приобретенных их родителями. В период их недолговременной жизни Моро брал их себе и пробовал придать им человеческие черты. Женский пол был куда малочисленнее мужского и подвергался со стороны последнего тайным ухаживаниям, несмотря на моногамию, которую предписывает все тот же Закон.

У меня нет возможности подробно описать этих животных-людей – глаз мой не привык разбираться в деталях, и я, к сожалению, не умею рисовать. Больше всего поражали меня их короткие сравнительно с длиной тела ноги. И все же – относительны наши представления о красоте! – глаз мой, наконец, настолько привык к их виду, что собственные длинные ноги стали в конце концов казаться неуклюжими. Второй безобразной особенностью созданий была выдвинутая вперед голова и нескладный, не похожий на человеческий выгиб спинного хребта. Даже у обезьяночеловека недоставало этой извилистой линии спины, придающей грацию человеческой фигуре. У большинства плечи были сильно ссутулены, короткие руки вяло висели по бокам. Густо обросшие шерстью встречались нечасто – во всяком случае, так было до самого конца моего пребывания на острове.

Следующая, наиболее очевидная уродливость их заключалась в лицах. Почти у всех были выдающиеся челюсти, уродливая форма ушей, широкие носы, косматые или щетинистые волосы и часто странно окрашенные или странным образом посаженные глаза.

Никто из них не умел смеяться, и только обезьяночеловек с сатирессой как-то странно хихикали. Помимо этих общих черт, их головы имели мало сходного между собою, каждая из них сохранила свойства своей породы; человеческий облик видоизменял, но не скрывал леопарда, быка, свинью, или какое-нибудь другое животное, или нескольких животных, из чьих черт «составлялись» диковинные уникумы-гибриды.

Голоса тварей были также чрезвычайно разнообразны; руки всегда уродливы; и хотя некоторые из них поражали меня своим человеческим