Создатели монстров - Рональд Гросс

чащу леса, чрезвычайно замедляющую продвижение. И все же мы ломились сквозь чащу толпой, листья стегали нас по лицам, липкие, ползучие растения ловили нас за подбородки или обвивались вокруг ног, колючки цеплялись за нас и разрывали одежду вместе с кожей…

– Он пробежал здесь на четвереньках, – задыхаясь, проговорил Моро, находящийся теперь как раз впереди меня.

– Нет спасения! – выпалил волкомедведь, возбужденный погоней, смеясь мне прямо в лицо.

Мы снова очутились среди скал и там-то заприметили нашу дичь, быстро бегущую на четвереньках и рычащую на нас через плечо. В ответ на это рычание раздался азартный вой волчьей братии.

Преследуемое нами существо все еще имело на себе одежду, и издалека лицо его могло сойти за человеческое, но поступь была истинно кошачья, а быстрые движения лопаток ясно выдавали в нем зверя. Он прыгнул через какие-то покрытые желтоватыми цветами колючки и скрылся из виду.

М'линг был на полдороге от этого места.

Большинство из нас растеряло изначальную прыть и перешло на более медленный и размеренный шаг. Когда мы проходили по открытому месту, я увидел, что погоня из колонны растянулась в линию. Гиеносвин выскочил вперед, бесцеремонно оттолкнув меня и бросив по пути ворчливый смешок.

Достигнув края скал, леопардочеловек решил направиться прямо к мысу, на котором он преследовал меня вечером, после моего прибытия на остров, и сделал поворот в чащу кустов, чтобы вернуться по своим же следам. Но Монтгомери, заметив маневр, отсек это направление, заставив зверя отпрянуть назад.

Я продолжал бежать, несмотря на крайнюю усталость и на тропический день.

Наконец пыл охоты остыл, мы окружили несчастного зверя на одном из углов острова. Моро с кнутом в руке расставил нас всех неправильной линией, и мы стали осторожно продвигаться вперед, перекликаясь друг с другом и сужая круг на изгое, затаившемся в тех же кустах, где он уже скрывался во время другого преследования.

– Внимание! Сомкнись! – кричал Моро, пока линия преследователей окружала кусты, заграждая выход зверю.

– Береги заряд! – раздался голос Монтгомери из-за какого-то куста.

Я находился на откосе вверху, над кустарниками, а Монтгомери и Моро курсировали внизу по пляжу. Мы неспешно шли среди переплетенных меж собой веток и листьев.

Леопард не торопился напасть.

– Кто нарушил наш Закон, тот возвращается в Дом Боли, в Дом Боли, в Дом Боли! – раздавался где-то в шагах двадцати справа голос обезьяночеловека.

Услышав это, я простил несчастному отступнику весь страх, какой он пробуждал во мне прежде. Я услыхал, как справа от меня захрустели ветви и с шумом раздвинулись сучья от тяжкой поступи лошади-носорога. Вдруг сквозь густо переплетенную зелень, в полутьме роскошной растительности, я увидел преследуемое нами существо. Я остановился. Оно съежилось, как только было возможно, его блестящие зеленые глаза смотрели на меня через плечо.

Вам может показаться странным противоречием – я не могу объяснить этого факта, – но теперь, видя это существо в позе истинного животного, со сверкающим блеском в глазах, со своим не вполне человеческим лицом, искаженным выражением ужаса, я снова увидел в нем слишком много людского.

Еще одно мгновение – и остальные преследователи увидят его, на него нападут и его захватят силой, чтобы еще раз предать ужаснейшим пыткам в Доме Боли…

Я решительно выхватил револьвер, прицелился между его полными ужаса глазами и выстрелил.

В это время гиеносвин также увидел его и кинулся с пронзительным криком, всадив свои жадные зубы в его шею.

Вся зеленая чаща вокруг меня заколыхалась и затрещала, так как звериный люд всей толпой кинулся туда. Одно лицо появлялось вслед за другим.

– Не убивайте его, Прендик! – кричал Моро. – Не убивайте его!

И я увидел, как он нагнулся, пробираясь среди высоких папоротников.

Минуту спустя он уже отогнал гиеносвина ударом ручки хлыста и с Монтгомери осаживал назад от все еще трепетавшего тела возбужденный, кровожадный звериный люд и в особенности М'линга.

Косматое седое страшилище подошло к трупу, проскользнув у меня под рукой и сипло втягивая воздух ноздрями. Остальные в пылу звериного увлечения толкали меня, чтобы подойти и взглянуть поближе.

– Черт вас побери, Прендик, – сказал Моро, – он был мне нужен.

– Очень жаль, – ответил я, хотя нисколько не сожалел. – Рука дрогнула. – Я чувствовал себя совсем больным от возбуждения и усталости.

Повернув назад, я проложил себе путь сквозь густую толпу звериного люда и пошел один вверх по откосу, к самой высокой части мыса. Я услышал, как, следуя громко отданным приказаниям Моро, трое закутанных в белое быколюдей принялись тащить жертву вниз к воде.

Теперь мне было легко остаться в стороне. Зверолюди проявили вполне человеческое любопытство к мертвому телу и последовали за ним плотной группой, обнюхивая и рыча, пока быки тащили его по пляжу. Я подошел к мысу и наблюдал, как эти мощные, черные на фоне вечернего неба великаны несли тяжелое мертвое тело в море; и, словно волна, на меня нахлынуло осознание невыразимой бесцельности происходящего на острове. На берегу, меж скал подо мной, обезьяночеловек, гиеносвин и еще несколько зверолюдей толпились вокруг Монтгомери и Моро. Все они были по-прежнему сильно возбуждены и выкрикивали громкие заверения в своей преданности Закону, однако я был абсолютно уверен в том, что гиеносвин был причастен к убийству кроликов. У меня возникло странное убеждение, что, если не считать грубости линий, гротескности форм, передо мной весь баланс человеческой жизни в миниатюре, все взаимодействие инстинктов, разума и судьбы в простейшей форме. Леопардочеловеку случилось выбыть из круга, но чертово колесо продолжает вращаться. Бедное животное!

Бедные животные! Я начал осознавать еще более отвратительную сторону жестокости Моро. Раньше я не задумывался о боли и неприятностях, выпавших на долю несчастных жертв после того, как они вырвались из рук Моро. Я содрогался только в те дни, когда их по-настоящему мучили в загоне. Но теперь это казалось мне самой простой составляющей его пытки. Ранее они были животными, их инстинкты были приспособлены к окружающей среде, и они были счастливы, насколько это возможно для живых существ. Теперь же они запутались в оковах человечности, будучи в вечном страхе, терзаемые законом, чью суть они не могли понять; их псевдочеловеческое существование, начавшееся в агонии, являло собой одну долгую внутреннюю борьбу, один долгий страх перед Моро – ради чего? Именно бессмысленность эксперимента в кои-то веки всерьез взволновала меня.

Если бы у Моро имелась хоть какая-то понятная цель, я мог бы ему хотя бы немного посочувствовать. Я ведь не настолько щепетилен в отношении боли. Я мог бы даже отчасти простить его, если бы его мотивом выступала, скажем, ненависть.