Создатели монстров - Рональд Гросс

Но он представал… таким безответственным, таким беспечным! Ничего, кроме любопытства, не толкало его вперед, к безумным, бесцельным изысканиям. И вот – новое экспериментальное существо зачем-то выбрасывалось в жизнь на год-другой, чтобы бороться, ошибаться, страдать… и в конце концов мучительно умереть. Зверолюди были исконно несчастны: врожденная животная ненависть побуждала их преследовать друг друга, но Закон удерживал от недолгой горячей борьбы за главенство и решительного конца, присущего их природной вражде между собой.

В эти дни мой страх перед животными-людьми уступил место страху перед личностью Моро. Я впал в болезненное состояние, сильное и продолжительное, в какой-то безумный морок, выжегший прочные следы в моем мозгу. Я потерял веру в разумность мироздания, когда увидел бессмысленность страдания, царящего на этом острове. Слепой Фатум, этот огромный и не знающий жалости механизм, казалось, выкраивал и придавал формы живым существам, и я, Моро (со своей страстью исследования), Монтгомери (со своей страстью к пьянству), зверолюди (со своими инстинктами и ограниченным умственным кругозором) – все мы толкались и дробились в его непрерывно движущихся хитроумных жерновах.

Впрочем, в описанном выше умонастроении я утвердился не сразу.

Мне даже кажется, что, рассказывая о нем, я изрядно забегаю вперед.

Глава 17. Бедствие

Прошло около шести недель, и я перестал испытывать какое-либо другое чувство, кроме неприязни и отвращения к бесчеловечным опытам Моро. Единственным желанием было уйти от творца этих ужасных карикатур, уйти назад к приятному и благодетельному общению с людьми.

Люди-братья, с которыми я был теперь разлучен, стали казаться мне в воображении идиллически добродетельными и прекрасными. Моя первоначальная дружба с Монтгомери не развивалась. Его долгая обособленность от людей, его тайная наклонность к пьянству, его видимая симпатия к зверолюдям – все это отталкивало меня. Несколько раз я оставлял его одного, когда он шел к ним. Я избегал общения с ними всеми возможными способами.

Я проводил много времени на берегу, высматривая какой-либо благодетельный, но никогда не появляющийся корабль, пока, наконец, не разразилось дикое бедствие, совершенно изменившее положение вещей в этой необычайной обстановке.

Это случилось спустя семь или восемь недель после моего прибытия, – может быть, больше, хотя я и не старался вести счет времени. Катастрофа грянула нежданно. Случилась она рано утром, насколько помнится, около шести часов. Я рано встал и позавтракал, так как был разбужен шумом, производимым зверолюдьми при переноске ими дров за изгородь.

Я подошел к открытым воротам и стоял там, куря папиросу и наслаждаясь свежестью раннего утра.

Скоро я увидел Моро, обогнувшего изгородь и поздоровавшегося со мной. Он прошел мимо меня, и я услыхал, как щелкнул за ним замок, когда он открывал свою лабораторию.

Я уже до такой степени успел привыкнуть к ужасу, парившему в этом месте, что без малейшей тени волнения услышал, как жертва Моро, пума, начала новый день своей пытки. Она встретила мучителя пронзительным криком, совершенно походившим на крик пришедшей в ярость женщины.

Затем что-то случилось. Я не знаю, в чем было дело, даже и до сих пор. Я услышал позади себя резкий крик, чье-то падение и, обернувшись, увидел ужасное лицо, мимолетно мелькнувшее перед глазами. Оно было и не человеческое, и не звериное, а какое-то адское: темное, изборожденное красными переплетающимися рубцами с выступающими каплями крови и лишенными век глазами.

Я поднял руку, чтобы защитить себя от удара, который отбросил меня головой вперед, а огромное страшилище, замотанное корпией с развевающимися вокруг кровавыми бинтами, перескочило через меня и исчезло из виду. Я покатился дальше и дальше, вниз по берегу, стараясь остановиться и, наконец, неудачно приземлился на руку, сломав ее.

Вдруг показался Моро. Его крупное бледное лицо выглядело еще ужаснее от крови, струившейся по лбу. В одной руке он держал револьвер. Он едва взглянул на меня, тотчас же бросившись в погоню за пумой.

Я пощупал другую руку и сел на землю. Вдали передо мною большими, широкими скачками бежала по берегу забинтованная фигура со следовавшим за ней Моро.

Она повернула голову, увидела его и, неожиданно бросившись обратно, направилась в кустарники. С каждым шагом она опережала его. Я увидел, как она нырнула в кусты, а Моро, бегущий наискось, чтобы перехватить ее, выстрелил. Он промахнулся, и она исчезла. Затем и он также канул в зеленую чащу.

Не сводя глаз, я смотрел вслед им, но боль в руке так разгорелась, что я, шатаясь, со стоном поднялся на ноги. На пороге показался Монтгомери, одетый, с револьвером в руке.

– Господи, Прендик! – воскликнул он, не замечая моей травмы. – Животное убежало! Вырвало из стены свои цепи! Видели ли вы их? – Но тут, заметив, что я схватился за руку, он резко добавил: – Что с вами?

– Я стоял в дверях, – ответил я.

Он подошел и взял мою руку.

– У вас кровь идет, – сообщил он, отворачивая рукав.

Он спрятал в карман револьвер, ощупал мою руку и повел меня внутрь дома.

– Ваша рука сломана, – сказал он и добавил: – Расскажите мне, как и что случилось.

Я сообщил ему все, что видел, отрывистыми фразами, прерываемыми вздохами боли, а он тем временем искусно и быстро перевязал мою конечность. Подвесив ее на перевязь, спущенную с плеча, он отошел и посмотрел на меня.

– Так, хорошо, – сказал он. – Но что же теперь?

Весь в думах, он вышел и запер ворота изгороди. Какое-то время он не показывался.

Я был главным образом удручен переломом руки. Все происшедшее казалось мне простым случаем среди многих ужасных событий на острове. Я уселся в кресло и, должен сознаться, от всей души проклял этот остров. Тупая боль в руке сделалась острой и жгучей, когда Монтгомери появился снова.

Лицо его было бледно, и нижняя губа отвисла более обыкновенного.

– Мне не удалось ни найти его, ни узнать что-либо о нем, – сказал он. – Я предполагал, что ему понадобится помощь. – Он уставился на меня своими невыразительными глазами. – Это было сильное животное, – сказал он, – оно так-таки вырвало цепи из стены.

Он подошел к окну, потом к двери и тогда повернулся ко мне.

– Пойду искать его, – сказал он. – Вот еще револьвер, который могу вам оставить. По правде говоря, я очень встревожен.

Он достал револьвер, положил его рядом со мной на стол и затем вышел, оставив меня в сильном беспокойстве. Я сидел недолго в комнате после его ухода. Держа в руке оружие, я подошел к двери.

В воздухе царила смертельная тишина. Не было ни малейшего дуновения ветерка, море блестело, как полированное зеркало, небо было безоблачно, берег пустынен. При