Создатели монстров - Рональд Гросс

его читать или как минимум складывать буквы. Он также внушил ему несколько элементарных понятий нравственности, и, по-видимому, инстинкты гориллы в нем совершенно не проявлялись… а это представлялось наиболее желательным.

Я предался легкой лени и собирался написать отчет об эксперименте в Англию, чтобы немножко встряхнуть европейских физиологов. Но однажды я нашел свое детище сидящим на дереве: оно без умолку кричало и корчило гримасы двоим дразнящим его канакам. Я погрозил ему, упрекнул в недостойности поведения, пробудил в нем чувство стыда. Придя домой, я решил, что, прежде чем познакомлю публику с моими работами, поставлю еще более удачный опыт. И мне это удалось. Но, как бы ни было, зверство упорно возвращалось к моим созданиям, день ото дня одерживало верх над человеком. Я всеми силами стремлюсь в моих работах к совершенству и надеюсь преодолеть все препятствия. Эта пума…

Однако возвратимся к рассказу. Ни одного из тех парней-канаков нет теперь в живых. Один утонул в море, упав за борт яхты, другой умер, поранив пятку – в рану как-то попал яд из сока одного здешнего растения. Трое бунтовщиков угнали яхту и, полагаю и надеюсь, все они утонули. Последний… ну, его убили. Я наловчился обходиться без них. Монтгомери поначалу вел себя так же, как вы, но потом…

– Что случилось с последним канаком? – резко спросил я. – С тем, кого убили.

– Дело в том, что, создав много человекоподобных существ, я рискнул сотворить еще одного… и этот один был не вполне… – Моро замялся.

– Ну? – настаивал я.

– В любом случае, того монстра уже давно нет в живых. Я видел, как он издох.

– Я не понимаю, – сказал я. – Вы хотите сказать…

– Да, оно убило канака. Оно убило еще несколько других существ, которых поймало. Мы охотились за ним почти два дня. Это существо сорвалось с цепи случайно. Я никак не предполагал, что оно сбежит. Оно… не было довершено должным образом. Это был самый странный эксперимент. Это был… скажем так… человек-змея. Он не имел ни рук, ни ног, и его лицо напоминало морду какого-то освежеванного упыря. Он передвигался, пресмыкаясь – отталкивался мускулистой нижней половиной тела от земли. Боль довела этого монстра до критических пределов. Он скрывался несколько дней в лесу, удушая и раздирая зубами все, что попадалось ему на пути. Мы выкурили его на северную часть острова и разделились на отряды, чтобы взять его в кольцо. Монтгомери непременно хотел быть со мной. Канаку я поручил винтовку, но она его не спасла: когда тело его было найдено, мы увидели, что один из стволов оружия согнут в подобие подковы и почти что прокушен. Монтгомери сумел застрелить монстра… После этого я несколько пересмотрел свои рабочие стандарты. С тех пор я делал только более-менее антропоморфных тварей. Ну или очень мелких…

Моро замолчал. Я наблюдал за выражением его лица.

– Так работаю я вот уже двадцать лет, если считать девять лет труда в Англии. И все еще в каждом вновь созданном экземпляре я вижу что-то, что не удается мне, что вызывает неудовлетворенность, побуждает к дальнейшим попыткам. Иногда я прыгаю выше головы, иногда не добираю до собственного минимума. Но ни разу еще я не достиг идеала. Мне уже не стоит больших трудов предельно очеловечить животный гибрид. Я умею придать ему гибкость и грациозность или величину и силу, но даже теперь у меня часто происходят затруднения с руками и когтями: это такие тонкие, чувствительные механизмы, что придать им требуемую форму куда труднее, чем перекроить несколько отделов мозга. Хотя… мозги тоже создают проблемы. Умственное развитие этих созданий идет порой неповоротливо и непредсказуемо – то вдруг приводит к необъяснимым успехам, то открывает неожиданные лакуны. Чего я не могу достигнуть и точно определить, так это источника эмоций. Вкусы, инстинкты, стремления, вредные человечеству, – странный и скрытый резервуар. Варево в нем закипает резко и всецело переполняет существо гневом, ненавистью и страхом. Эти изготовленные мной твари показались вам, Прендик, дикими и опасными при первом же наблюдении. А мне вот с самого начала они представлялись несомненными людьми. Затем, при дальнейшем наблюдении за ними, иллюзия рассеивалась. Сначала одна зверская черта, а за ней и другая всплывали на свет Божий и повергали меня в уныние. Но я еще достигну цели. Каждый раз, как я погружаю живую плоть в эту жгучую бездну боли, я говорю себе: «На этот раз все зверское будет выжжено и из-под рук моих выйдет совершенный разум». К тому же что значат десять лет? Человек формировался тысячелетиями… – Он грустно задумался. – Но я приближаюсь к цели… Все-таки они слишком охотно регрессируют. Как только я оставляю их, зверь начинает выползать, снова проявлять себя.

– Вы отправляете их жить в те пещеры? – спросил я.

– Да. Я бросаю их, когда начинаю чувствовать в них зверя, и они сами рады от меня улизнуть. Все они боятся этого дома – Дома Боли – и меня. У них там своего рода пародия на человеческое общество. Монтгомери знает их быт, так как является посредником между нами. Он приучил одного-двух из них служить нам. Мне кажется, хотя он сам и стыдится в том сознаться, он недолюбливает этих бедных созданий. Но это его дело, не мое. Во мне они вызывают только чувство неудовлетворенности. Сами по себе они мне неинтересны. Но они с завидным упорством следуют наставлениям того обучавшего их миссионера-канака и выработали себе жалкое подобие разумной жизни. Бедные, бедные твари! У них есть то, что они называют Законом. Они поют гимны о том, что все принадлежит мне, их создателю. Они сами строят себе пещеры, собирают плоды, рвут травы и даже заключают браки. Но я вижу их насквозь, вижу самую глубину их душ… и нахожу там только зверя. Их звериные инстинкты и страсти продолжают жить, искать выход… Все же они странные существа. Как и все иные формы жизни – сложные… В них есть своего рода высшие стремления: отчасти тщеславие, отчасти выродившееся половое влечение, отчасти любопытство. Все это только смешит меня. Но я возлагаю большие надежды на эту пуму – я усиленно работаю над ее мозгом и головой…

Моро долго сидел молча.

– Ну, – произнес он наконец, – что вы об этом думаете? Все еще боитесь меня?

Я взглянул на него более пристально и увидел седого старца с маской библейского спокойствия на лице и в глазах. Эта ясность, четко написанная в чертах, и умиротворенная решительность всего облика вкупе с мощным телосложением налагали на него печать особой красоты…