1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

— Частично вернулась, — сказал я, выбирая среднюю линию поведения, — Многое вспомнил, но кое-что по-прежнему как в тумане, особенно последние дни перед ударом.

Анна Ильинична кивнула и присела на стул напротив меня.

— Это нормально при сотрясении. Ретроградная амнезия, она захватывает события непосредственно перед травмой и обычно проходит в течение нескольких недель. Бывает, что некоторые эпизоды так и не восстанавливаются, но это тоже в рамках нормы.

Она говорила грамотно, чётко, используя медицинские термины. По деревенским меркам Анна Ильинична была образованным человеком, почти интеллигенцией. Я отметил это для себя, как отмечал всё, что могло пригодиться в дальнейшем.

— Физическая работа ему разрешена? — спросила Екатерина от двери.

— Лёгкая, можно. Тяжести не таскать, в жару голову не перегревать и если снова закружится или затошнит, сразу обращаться ко мне, а так, через неделю зайди ещё раз, проверю, как дела.

Через неделю, восемнадцатого июня, за четыре дня до войны. Я молча кивнул.

Мы вышли из медпункта на залитую солнцем улицу. Утро было ясным, безоблачным, на деревьях щебетали птицы, и воздух пах нагретой землёй и цветущей липой, огромное старое дерево которой росло у правления, раскинув густую крону над половиной площади.

— Видишь, — сказала Екатерина с явным облегчением, — Ничего страшного. Пройдёт, как Кузьмич и говорил.

— Да, мам. Всё будет хорошо.

Ложь давалась мне всё легче и это пугало.

На покос в этот день я пошёл снова. Тело уже привыкло к ритму, мозоли на ладонях затвердели, спина перестала ныть после первого часа работы. К удивлению Кольцова и не смотря на запреты фельдшерицы, я попросил попробовать косить. Бригадир посмотрел на меня с сомнением, почесал затылок, но выдал старую, короткую литовку, больше пригодную для подростка, чем тяжёлые косы, которыми махали мужики.

Косить оказалось во много раз сложнее, чем ворошить траву. Первые полчаса я чувствовал себя полным идиотом, коса либо зарывалась в землю, выдирая дёрн, либо скользила поверху, едва приминая траву. Бабы, работавшие рядом на граблях, поглядывали в мою сторону с плохо скрытым весельем.

Чтобы быстрее научиться и не выглядеть полным идиотом, я внимательно наблюдал за Кольцовым и за стариком Митричем, который косил медленно, но каждым взмахом срезал полосу шире, чем молодые мужики.

Попытался уловить ритм и механику движения, и только через час понял, что делаю не так.

К обеду я уже выкосил кривоватую, узкую, но длинную полосу. Коса начала слушаться, хотя до мастерства Кольцова или Митрича мне было далеко.

Бригадир подошёл, посмотрел на результат и хмыкнул:

— Для первого раза сойдёт, к концу лета, глядишь, научишься.

Я же подумал, что к концу лета, здесь уже будут немцы. Возможно, именно на этом лугу встанет немецкий обоз или батарея. Сено, которое мы сейчас косим, достанется оккупантам и пойдёт на корм их лошадям.

Мысль обожгла. Я сжал черенок косы до побелевших костяшек, и усилием воли заставил себя расслабить хватку, продолжив работать.

После обеденного перерыва я отпросился у Кольцова на час раньше, сославшись на головную боль. Бригадир кивнул без возражений, и я пошёл к деревне, но вместо дома свернул к лесу. Мне нужно было побыть одному, привести мысли в порядок.

Дорога к холму, который я присмотрел в воскресенье, заняла двадцать минут быстрым шагом. Я поднялся на вершину, сел под сосной, спиной к шершавому стволу, и достал тетрадку. Огрызок карандаша за эти дни укоротился вдвое, нужно было экономить грифель, но записать требовалось многое.

Я подвёл итоги разведки за прошедшие четыре дня. Информации набралось достаточно, чтобы выстроить рабочую картину.

Население деревни Залесье насчитывало примерно сто шестьдесят человек. Из них мужчин призывного возраста, от восемнадцати до пятидесяти, оказалось около двадцати пяти человек. Восемь из них должны были уйти на сборы двадцатого июня. Остальных мобилизуют в первые дни войны.

К концу июня в деревне останутся только женщины, старики, дети и несколько мужчин, негодных к службе по здоровью.

Из транспорта в деревне имелось лишь семь колхозных лошадей и полуторка, которую Иваныч, числящийся механиком, пока не починил, а также шесть телег, не считая ручных тележек.

При эвакуации на этом транспорте можно вывезти детей, стариков и минимум припасов, взрослые пойдут пешком.

Идти придётся на восток, через лес, к тракту на Ржев. Тридцать километров до Белого, а оттуда можно попытаться добраться до железной дороги, однако, к моменту, когда немцы подойдут к Бельскому району, дороги, скорее всего, будут забиты отступающими войсками и беженцами.

Немецкая авиация будет штурмовать колонны на дорогах, поэтому, я считал, что безопаснее двигаться лесными тропами, но тогда путь станет длиннее вдвое, а то и втрое, а скорость передвижения с детьми и стариками упадёт до десяти-пятнадцати километров в день.

С продовольствием тоже были проблемы.

В колхозном амбаре хранилось зерно, но оно принадлежит государству, трогать его было нельзя. У каждого двора имелся свой огород, к июлю должна появиться ранняя картошка, это уже хорошо.

Муки в деревне было немного, хлеб пекли из того, что получали за трудодни. Соль, спички, керосин привозили из района и распределяли через сельпо, поэтому создать незаметно продовольственный резерв, было невозможно.

На счет оружия тоже всё было плохо. У Степаныча в сейфе наверняка имелось охотничье ружьё, может, у кого-то из стариков была припрятана берданка или даже трёхлинейка, оставшаяся с Гражданской, но это в лучшем случае два-три ствола на всю деревню. При столкновении с немецким подразделением, это означало верную гибель.

По мере того, как картина складывалась, становилось очевидно, насколько безнадёжной выглядела ситуация с точки зрения классического военного планирования. Не было ни ресурсов, ни оружия, ни подготовленных людей, ни времени.

Был только шестнадцатилетний подросток с памятью боевого офицера, сидящий на лесном холме посреди Смоленщины в июне сорок первого года.

Я закрыл тетрадку, убрал в карман и какое-то время просто сидел на вершине холма, глядя на поля, ленты просёлочных дорог, деревни, расположенные в долине и реку, петляющую среди ивняка.

Перед глазами предстала картина, как через месяц-полтора по одной из этих дорог пойдут бронемашины с крестами на бортах, по полям протянутся линии окопов, в лесу загрохочут взрывы, а небо прочертят трассы зенитного огня.

Воображение разыгралось не на шутку, сердце заколотилось в груди сбиваясь с ритма, во рту пересохло.

Я закрыл глаза и заставил себя дышать ровно.

Оставалось примерно четыре-пять недель от начала войны до прихода немцев, в которые нужно было решить, что мне делать дальше.

Спускаясь с холма, я принял решение, которое зрело во мне последние два дня. Окончательно оно кристаллизовалось именно здесь, среди