1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Это было не похоже на подполковника Дронова, прошлый я не совершил бы такой ошибки, но юное тело и разбушевавшиеся гормоны сделали своё дело.

— Если бы я сказал тебе кое-что важное, ты бы смогла сохранить это в тайне? Никому не рассказывать, даже подружкам? — поинтересовался тихо.

Она выпрямилась, губы сжались в тонкую линию.

— Ты что, Мишин, собрался мне в любви объясняться?

— Что? — опешил я, — Нет, конечно.

— Значит, я тебе не нравлюсь? — сразу же насупилась девчонка, грозно сверкнув глазами.

Тьфу ты, не думал, что разговор свернёт не в то русло. Валя была красивой девочкой, и я уверен, настоящий Алексей Мишин на моём месте уже бы краснел и заикался от волнения, вот только для меня Громова была ребёнком, стоит заметить, умным не по годам ребёнком.

— Нравишься, — выдавил из себя, но сейчас речь не об этом. Так ты умеешь хранить тайны?

— Я не из болтливых, Мишин, ты это и раньше знал.

— Просто хотел убедиться.

— Говори.

Я глубоко вдохнул, и задержал дыхание словно перед прыжком в воду.

Мне нужен был хотя бы один союзник в деревне, пусть даже это всего лишь четырнадцатилетняя девочка. Мне был необходим кто-то, кому можно доверить часть правды, тот, кто поможет в нужный момент, когда времени на объяснения уже не останется.

Валя Громова подходила лучше других. Она была умной, сдержанной и не по годам самостоятельной. Единственный ребёнок у отца-инвалида и матери-колхозницы, она рано привыкла брать на себя ответственность.

Круглая отличница, значит, способна усваивать информацию и делать выводы, а ещё прекрасно знает окрестности, умеет ходить по лесу и способна выполнять физическую работу.

— Война будет, Валь, — произнёс я тихо, очень скоро.

Я мог бы рассказать об этом Ваське Столярову, или тому же Петьке, но последнему я не доверял, а Васька, насколько я успел понять, не умел держать язык за зубами, точно бы растрепал всей деревне.

Взрослым говорить было никак нельзя.

Во-первых — мне бы не поверили, а во-вторых — начни я настаивать, сообщили бы куда следует, а дальше упекли застенки, где умели выбивать правду, вот только моя правда для всех оказалась бы бредом сумасшедшего.

В лучшем случае меня отправили бы в психушку, в худшем поставили к стенке и расстреляли как предателя Родины, который не верит в силы красной армии и подрывает устои страны смущающего ум советского человека речами.

Валя после моих слов не вздрогнула и не отшатнулась, только чуть сузила глаза, будто пыталась рассмотреть что-то мелкое на дальнем расстоянии.

— Откуда ты знаешь?

— Не могу объяснить, но знаю наверняка, что Германия нападёт через несколько дней.

— Через сколько?

— Через восемь, двадцать второго июня, в воскресенье, рано утром.

Валя молчала долго.

Я наблюдал за ней, оценивая реакцию, как оценивал бы реакцию бойца, получившего сложный приказ. Она не смеялась, не крутила пальцем у виска, не пятилась от меня, как от сумасшедшего.

Девчонка стояла прямо, крепко, обеими руками сжимая ручку корзинки, и сосредоточенно думала, прокладывая логическую цепочку от моих слов к тому, что она знала о мире.

— Откуда тебе знать такое? Никто не может знать наперёд, — произнесла она наконец, медленно, взвешивая каждое слово.

— Я не знаю, как объяснить, Валь, просто поверь мне или не верь, но запомни дату: двадцать второе июня, когда это случится, ты поймёшь, что я говорил правду.

— Допустим, ты прав, — Громова подняла подбородок, — И что тогда? Что нам делать?

Это нам прозвучало так естественно, словно она уже приняла решение быть на моей стороне. Четырнадцатилетняя девчонка с рыжими косами и корзинкой травы в руках восприняла информацию о конце мира спокойнее, чем большинство взрослых, которых я знал в прежней жизни.

— Готовиться, — ответил я, — Тихо, незаметно, чтобы никто не заподозрил. Собирать припасы в лесу, сушить сухари, запасать соль. Когда фронт подойдёт сюда, а это случится через месяц-полтора после начала войны, деревню нужно будет покинуть. Уходить на восток, лесами, подальше от дорог.

— Всей деревней?

— В идеале да, но убедить людей будет сложно. Многие до последнего момента не поверят, что немцы дойдут до нас, так что для начала, забрать наши семьи: моя мать с сестрой, твои, если получится, Столяровы, ещё кто-то.

Валя кивнула. Лицо у неё стало серьёзным, взрослым, морщинка пролегла между бровями, делая её похожей на мать.

— Моему батьке сложно ходить далеко, — произнесла она, — Нога у него после болезни плохая, еле по двору шкандыбает.

— Знаю, значит, нужна подвода или хотя бы тележка.

— У Захарыча есть одноколёска, он на ней уголь от речки возит, она крепкая и оси железные.

Я мысленно отметил, что Валя Громова не только умна, но и практична. Услышав о проблеме, она не ударилась в панику, не назвала меня психом, а сразу же начала искать решение проблемы. Таких людей в армии ценили на вес золота, они не рассуждали о невозможности задачи, они искали способы её выполнить.

— Валь, — попросил я, — Никому не говори ни слова, если начнёшь рассказывать, решат, что мы рехнулись. Придёт время, я сам скажу тем, кому нужно, а пока молчок.

— Я поняла, — ответила девочка коротко, — Что мне делать?

— Пока ничего особенного, если есть дома лишняя соль, спички, крупа, откладывай понемногу, чтобы мать не заметила, а потом я скажу, куда отнести.

Девчонка понятливо кивнула. Мы разошлись каждый в свою сторону. Я пошёл к деревне, чувствуя странную смесь облегчения и тревоги: облегчение от того, что больше не один, а тревогу — что вовлёк в свою тайну ребёнка.

Впрочем, через месяц Валя Громова так и так перестанет быть ребёнком, как перестанут быть детьми все подростки этого поколения.

Покос в тот день прошёл без происшествий. К вечеру правая рука гудела от усталости, но удовлетворение от проделанной работы было несравнимо ни с чем.

После покоса я отправился на речку с удочкой. Васька увязался следом, полностью довольный тем, что его друг наконец-то ведёт себя по-человечески, а не сидит, уткнувшись в тетрадку, как старый бухгалтер.

Мы рыбачили два часа. Улов оказался неплохим: восемь ельцов, три плотвички и один приличный окунь, граммов на триста. Пятерых ельцов я отдал Ваське, остальное забрал домой.

Екатерина обрадовалась рыбе, почистила, посолила и пожарила на ужин в чугунной сковороде с каплей подсолнечного масла.

Я ел рыбу с горячей картошкой и ловил себя на том, что этот простой ужин казался мне вкуснее любого ресторанного блюда из прежней жизни. Голод лучший повар, а постоянный физический труд на свежем воздухе превращал любую еду в праздник.

Оставшихся трёх рыбок я вечером,