1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Зимнюю, стёганую, с подкладкой из ваты телогрейку я нашёл в сарае. Летом она была бесполезна, но к осени, если мы останемся в лесу, станет первой необходимостью.

Я снял её с гвоздя, осмотрел. Ткань была крепкой, почти без дыр, только на левом локте расползалась по шву. Заштопать на десять минут работы. Я свернул телогрейку в тугой рулон и вернувшись в дом, засунул под кровать, при эвакуации заберу.

Перебрал содержимое сундука, который стоял у стены в горнице.

Екатерина ушла к соседке, Наташка возилась с тряпичной куклой на лежанке. Сундук оказался полон зимних вещей: два пуховых платка, валенки Наташкины, тёплая юбка Екатерины, мужская рубаха из плотной фланели, видимо, покойного отца, её почему-то не отдали никому.

Я запомнил содержимое, ничего не трогая. В момент эвакуации каждый предмет из этого сундука будет на вес золота.

Главная проблема оставалась нерешённой: как убедить Екатерину уйти. Деревенская женщина, для которой дом, хозяйство, огород, коза, куры — это вся жизнь, не бросит нажитое годами по слову шестнадцатилетнего сына, даже если этот сын будет кричать о приближении врага.

Она будет тянуть до последнего, надеясь, что обойдётся, что немцы пройдут мимо, что советская власть защитит.

Я перебирал варианты воздействия и каждый раз упирался в одну стену: авторитет.

У подростка нет авторитета над матерью. Мать решает, мать командует, мать несёт ответственность за семью. Перевернуть эту иерархию можно только в экстремальной ситуации, когда мать растеряется, испугается, утратит способность действовать, именно в такой момент кто-то должен взять управление на себя.

Значит, до начала войны убеждать бесполезно, нужно ждать. Ждать, пока известие о нападении потрясёт деревню, пока страх вытеснит привычный уклад, пока люди начнут метаться, и в этот момент начать быстро и решительно действовать по заранее подготовленному плану.

Дождь стучал по крыше монотоннои усыпляюще. Я сидел у окна, глядя на размокшую деревенскую улицу, по которой текли ручьи мутной воды, и прорабатывал в голове последовательность действий на первые часы после начала войны.

Двадцать второе июня, воскресенье около полудня по радио зачитают заявление Молотова. Деревня узнает о войне, начнётся паника, слёзы, крики. Мужики, оставшиеся в деревне, побегут к правлению, узнавать, что делать, ждать указаний от Степаныча и из района. Бабы будут метаться между домом и правлением, хватая детей и причитая.

В этот момент мне нужно находиться рядом с матерью и быть спокойным, собранным и готовым к действию. Сразу, конечно, не послушает, скажет подождать, что Степаныч разберётся, а из района придут указания, что делать дальше.

Значит, первые дни после начала войны ничего не изменится в деревне. Люди будут ждать предписаний сверху, станут слушать радио, ловить обрывки новостей. Мужчин мобилизуют повестками, они уйдут: кто на сборные пункты, кто прямо в Белый, в военкомат. Деревня обезлюдеет ещё больше.

Реальный момент для эвакуации наступит позже, когда первые беженцы с запада начнут проходить через район, когда загрохочет на горизонте, когда в небе появятся немецкие самолёты. Вот тогда страх станет сильнее привычки, и людей можно будет сдвинуть с места.

Проблема в том, что к этому моменту дороги могут оказаться перерезаны.

Если немцы двинутся быстро, и танковые клинья прорвутся глубже, чем я рассчитываю, окно для эвакуации захлопнется прежде, чем деревенские соберутся с духом.

Значит, нужен был промежуточный вариант. Необходимо подготовить всё заранее, чтобы в момент принятия решения не тратить время на сборы. Узлы должны быть собраны, продукты упакованы, а маршрут определён.

Мысли кружили, цепляясь одна за другую, порождая новые вопросы и новые проблемы.

Я поймал себя на том, что планирую операцию такого масштаба и сложности, какой не планировал никогда в прежней жизни. Там, в штабе, у меня были средства связи, карты, разведданные, подчинённые, ресурсы, а здесь не было ничего.

Дождь прекратился к вечеру, я вышел на крыльцо и увидел Петьку Зуева, который шёл по улице, засунув руки в карманы и пиная камешки. Как только парень заметил меня, то сразу же и свернул к нашему двору.

— Лёшка, ты слышал? — начал он с порога, забираясь на нижнюю ступеньку крыльца.

— Что слышал? — поинтересовался я.

— Мамка с тёткой Груней недавно шептались, что в район какой-то военный начальник приезжал из Смоленска, вроде как с проверкой.

— И что? — поинтересовался я, стараясь звучать равнодушно.

— А то, — Петька понизил голос, оглянувшись по сторонам, — Может, война и правда будет?

Я ничего не ответил, а Зуев уселся рядом со мной на ступеньку, и сорвав травину, засунул её в рот.

Лицо у парня было хмурое. Петька повернулся ко мне, и я заметил, как в его глазах начала разгораться взрослая, осознанная решимость.

— Знаешь что, если война начнётся, я пойду добровольцем на фронт. Мне в августе семнадцать стукнет, но я здоровый, за восемнадцатилетнего сойду.

— Не торопись, Петька, — произнёс я, — Война будет долгой, успеешь навоеваться.

— Ты так сказал, будто точно уверен в том, что война начнётся, — подметил Зуев, — И откуда знаешь, что она будет долгой?

— Германия сильный враг. Немцы, считай, уже полмира захватили, быстро с такими не справишься.

Петька жевал травинку, обдумывая мои слова.

— А ты? — спросил он, — Пойдёшь воевать?

— Пойду, когда придёт время, — произнёс в ответ.

Зуев усмехнулся, толкнув меня плечом.

— Тебя не возьмут, мал ещё.

— Посмотрим.

Мы посидели немного, а затем Петька поднялся, махнул рукой на прощание и отправился домой. Я остался сидеть на крыльце, глядя, как деревня погружается в вечерние сумерки.

Петька Зуев мог стать ещё одним потенциальным союзником. Он был крепким, решительным, работящим парнем с практичной головой на плечах. Если придётся организовывать партизанскую группу, такие люди могут встать в её основе.

Я одёрнул себя, рано было думать о партизанах, сначала необходимо спасти жителей деревни, а вот потом можно будет и повоевать.

Не успел оглянуться, как наступила пятница, двадцатое июня. Осталось два дня до того момента, как по радио раздастся голос Молотова, сообщая о начале войны.

Степаныч должен был сегодня уехать на учебные сборы, но вместо этого с утра получил какую-то бумагу из района, привезённую верховым нарочным.

Я видел, как всадник подъехал к правлению на взмыленной лошади, председатель вышел на крыльцо, принял паке и вскрыв его, прочитал написанное.

Лицо Федора не изменилось, но я заметил, как пальцы председателя чуть дольше обычного задержались на бумаге, прежде чем он сложил её и убрал в нагрудный карман пиджака.

Я стоял у колодца,