1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Бабы бежали к правлению, мужики, сколько их осталось, подтягивались к крыльцу. Со всех сторон послышались крики, вопросы и слёзы.

— Что делать? Куда идти? А наши-то как? Может, ошибка?

Степаныч поднялся на верхнюю ступеньку крыльца. Лицо у председателя было серым, постаревшим разом лет на десять, но голос, когда он заговорил, звучал твёрдо. Это был голос старого солдата, привыкшего командовать.

— Тихо! — рявкнул он, и толпа замолчала, — Слушайте сюда. Война, это уже свершившийся факт, ничего не изменить нельзя. Сейчас нужен порядок. Упокойтесь и постарайтесь не паниковать. Будем ждать указаний из района. Я поеду в Белый, узнаю обстановку. Стрельцов, ты остаёшься за старшего. Всем работать как обычно, скотину кормить, огороды не бросать. Жизнь продолжается, война-войной, а коров никто за вас не подоит.

Он говорил правильные слова, единственно возможные в тот момент, которые удерживали людей от того, чтобы не впасть в панику.

Я слушал и отдавал ему должное, мужик знал, что делать с толпой, охваченной страхом, но я знал и другое, то — что указания из района придут нескоро, что система управления уже начала рассыпаться с верхних этажей вниз, как рушится здание, этаж за этажом.

Районное начальство будет ждать указаний из области, область — из Москвы, а Москва в первые дни будет занята проблемами фронта, и маленькие деревни в глубине территории окажутся предоставлены сами себе.

Я протиснулся через толпу, и выбравшись на задворки правления, быстрым шагом направился к дому.

Екатерина была во дворе, мать стояла у калитки, прижимая к себе Наташку. Она уже знала, что началась война, кто-то из соседок прибежал, крикнул через забор.

Лицо женщины было белым, неподвижным, а губы сжаты в тонкую линию. Сестрёнка, не понимала, что происходит, но чувствуя материнский страх, вцепилась в её юбку обеими руками и молчала, глядя на меня огромными испуганными глазами.

— Мам, — я подошёл, и встав рядом, положил руку ей на плечо.

Екатерина медленно повернула голову, и я вздрогнул, заметив её взгляд, в котором были страх и растерянность, но в месте с ними и надежда, что все происходящее нереально

— Идём в дом, нужно поговорить, — тихо произнёс я.

Она кивнула и позволила увести себя за руку. Как только оказались в избе, я усадил мать на лавку, Наташка прижалась к материнскому боку, уткнувшись лицом в её плечо, а я присел перед ними на корточки.

— Слушай меня внимательно, — мой голос прозвучал не как голос шестнадцатилетнего мальчишки, а как командира, привыкшего к тому, что его слушают, — Война продлится долго, немцы сильные, их армия большая. Уже через несколько недель они окажутся здесь.

Екатерина посмотрела на меня расширенными глазами.

— Здесь? — растерянно повторила женщина.

— Угу, — кивнул утвердительно, — Когда фронт подойдёт, нам нужно будет уйти на восток. Я знаю безопасный маршрут через лес, подальше от дорог, я подготовился.

Екатерина молчала некоторое время, обдумывая сказанные мной слова, потом медленно подняла руку и коснулась моего лба, откинув назад чёлку.

— Лёша, — произнесла она тихо, — Откуда ты…

— Мам, пожалуйста, поверь мне. Нужно, чтобы ты потихоньку начала собирать вещи. Возьми тёплую одежду из сундука, сложи её отдельно, чтобы можно было схватить за минуту, подготовь документы, всё, что есть: метрики, справки. Сухари, крупу и соль откладывай в мешок.

Екатерина нахмурилась, глядя на меня так, будто видела впервые.

— Ты другой, — прошептала она, — Ты совсем другой, Лёша. Ты не мой мальчик. Кто ты?

Вопрос, которого я боялся с первого дня. На него не существовало ответа, который можно было произнести вслух, не рискуя быть принятым за сумасшедшего.

— Я твой сын, мам, — произнёс я.

Это была ложь и правда одновременно, потому что за эти две недели я привязался к этой женщине, к этой маленькой девочке на печке, к этому убогому дому, привязался так, как привязывается солдат к людям, которых ему поручено защищать.

— Хм-м, — неопределённо хмыкнула Екатерина.

— Просто удар по голове изменил меня. Я стал… старше, внутри.

Она посмотрела мне в глаза, и я увидел, как в сознании Екатерины идёт борьба. Рациональная часть кричала: это невозможно, шестнадцатилетний мальчик не может так говорить, так смотреть, так думать, материнская часть шептала: это мой ребёнок, моя кровь, я верю ему.

— Ладно, Лёша— произнесла она наконец усталым, хриплым голосом, — Я соберу вещи, но мы никуда не уйдём, пока Степаныч не скажет. Он председатель, ему виднее.

Я принял этот компромисс, потому что в данный момент большего добиться было невозможно. Степаныч уехал в Белый и должен был прибыть обратно к вечеру или завтра утром. Время ещё имелось в запасе.

— Хорошо, мам, спорить не буду, подождём Степаныча, но вещи всё рано собери, — и добавил, — Пожалуйста.

Мать кивнула, а я, поднявшись, поцеловал Наташку в макушку, которая продолжала прижиматься к матери, и вышел из дома, решив пройтись по деревне.

Атмосфера была удручающая, впрочем, другой я и не ожидал.

Бабы стояли кучками, переговариваясь вполголоса. Дети жались к матерям, чувствуя общий страх. Васька, Петька и ещё трое пацанов моего возраста, собрались у забора, напротив правления, и о чём-то спорили, размахивая руками.

Я подошёл к ним. Васька увидел меня первым и метнулся навстречу.

— Лёшка! Ты слышал⁈ Война! — глаза парня были огромными, в них смешивались страх и мальчишеский азарт, — Батька мой… батька же на сборах…

— Знаю, Вась.

— Как думаешь, его на фронт отправят?

Я помолчал секунду. Ответ был очевиден, но произнести его в лицо четырнадцатилетнему мальчишке язык не поворачивался.

— Скорее всего, — выдал в ответ.

Васька сглотнул, кадык на его тонкой шее дёрнулся вверх-вниз. Парень изо всех сил старался держаться, подражая взрослым.

— Мы их побьём немцев? Красная Армия сильная, у нас танков больше, чем у них.

— Побьём, — ответил я, — Обязательно побьём, только это будет не скоро.

Петька Зуев с каменным лицом стоял рядом и молчал. Он не задавал вопросов, не кричал, не размахивал руками. Засунув кулаки в карманы, он смотрел на дорогу, по которой Степаныч уехал в район. Я поймал взгляд Зуева, и Петька едва заметно кивнул мне: коротко, серьёзно, по-мужски. Он вспомнил наш разговор про войну.

— Мишин, — произнёс парень негромко, когда я оказался рядом, — Ты знал.

Это было утверждение.

— Да, — отпираться было бессмысленно.

— Откуда?

— Долго объяснять, Петя, как-нибудь потом, сейчас это не важно.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд, а потом кивнул.

— Ладно. Что делать?

Вот так, просто: что делать?

Мальчишка, которому до семнадцати оставалось два месяца, не стал тратить время на удивление, на сомнения или расспросы.

— Пока, ничего особенного, просто помоги матери по хозяйству и