1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

— Не возьмут, мам. Я с вами.

Она протянула руку в темноте, нашла мою ладонь, сжала крепко. Пальцы у неё были холодными и слегка подрагивали.

— Ты обещаешь?

Я помолчал, потому как не мог обещать подобное с чистой совестью, ибо не знал, как повернётся судьба через месяц, через два, через полгода: партизанский отряд, армия, оккупация, любой из этих вариантов мог разлучить нас.

К тому же, я не собирался отсиживаться в тылу. Я военный, я служил Российской Федерации, драться за свою родину мне не впервой, и я буду делать это до последнего вздоха.

— Обещаю, что буду рядом, пока это возможно, — произнёс я, понимая, что по-другому ответить просто не мог.

Екатерина поняла меня правильно, чуть разжимая пальцы на моей руке.

Женщина услышала эти слова, но не приняла их, хотя, когда она повернулась в мою сторону, я увидел, как не смотря на страх, в её глазах засветилась гордость за своего сына.

Мы посидели ещё несколько минут в тишине, потом женщина поднялась, перекрестилась на икону и ушла спать. Я остался один в тёмной горнице, слушая тиканье висевших на стене часов, отмерявших минуты первого дня войны.

Глава 12

Понедельник, двадцать третье июня, начался с гула моторов.

Я проснулся мгновенно, тело перешло в боевой режим прежде, чем сознание полностью включилось. Гул нарастал и шёл откуда-то сверху, с неба.

Я вскочил с кровати, и бросившись к окну, прижался лбом к стеклу. По серому утреннему небу, низко над лесом, двигалась тёмная точка. Она быстро увеличивалась, приобретая очертания узнаваемого силуэта двухмоторного бомбардировщика.

Сердце заколотилось, а затем я разглядел звёзды на крыльях и выдохнул.

Это был наш, Советский бомбардировщик ДБ-3, если я правильно определил силуэт, он шёл один, без сопровождения истребителей на небольшой высоте, на запад, к фронту и уже через минуту его силуэт скрылся за лесом, а гул стих, словно его и не было.

Это был первый звук войны, долетевший до Залесья.

Деревня в это утро выглядела иначе, звук самолёта разбудил тех, кто ещё спал. Люди выбегали из домов, и задирая головы, вглядываясь в небо. Мальчишки кричали и показывали пальцами, а бабы крестились.

К восьми утра у правления собрались мужчины, получившие повестки. Их было одиннадцать человек, почти все, кто оставался в деревне из призывного возраста.

Стрельцов стоял впереди, затянутый ремнём, с вещмешком за плечами. Рядом с ним мялся Гришка Пятаков, Захарыч-младший и ещё несколько мужиков, которых я знал по именам.

Бабы с детьми толпились чуть поодаль, причитая и всхлипывая. Малыши хватали матерей за подол платьев и вторили плачу.

Степаныч стоял на крыльце с каменным лицом, зачитывая распоряжение из военкомата, ровным безэмоциональным голосом.

Не представляю, как ему это удалось.

Председатель называл фамилии, даты и адреса сборных пунктов.

Я стоял в толпе рядом с Васькой.

Мальчишка цеплялся за мой локоть, кусая нижнюю губу, ведь его отец уехал на сборы шесть дней назад.

Подвода тронулась, мужики пошли за ней пешком, закинув мешки на плечи. Бабы столпились у правления, прижимая к себе детей, и смотрели им вслед. Некоторые плакали, хотя большинство уже перестали, они просто зажали рты ладонями, будто боялись, что, если откроют рот, из него вырвется крик, который уже невозможно будет остановить.

Когда подвода скрылась за поворотом, деревня опустела. Из мужчин остались лишь Степаныч, Захарыч-кузнец, дед Митрич и ещё двое стариков, негодных к строевой по здоровью. Всего пять мужчин на тридцать семь дворов, остальные: бабы, дети и подростки.

Я почувствовал знакомый холодок в спине. Деревня была беззащитна. Единственным шансом являлась эвакуация, и чем раньше она начнётся, тем выше будут шансы на успех.

Степаныч, отпустив мобилизованных, вернулся в правление и закрылся там. Я выждал полчаса, а потом подошёл к двери и постучал.

— Войдите, — раздался усталый голос.

Председатель сидел за столом, обхватив голову руками. Перед ним лежала карта района, та самая, что висела на стене.

— Фёдор Степанович, — начал я, закрывая за собой дверь.

Он поднял голову, глаза председателя были красными и воспалёнными, от бессонной ночи. Я знал этот взгляд, видел его у командиров, на которых давила ответственность за людей.

— Мишин, тебе чего?

— Разрешите сесть?

Он кивнул, удивлённый формулировкой. Я сел на лавку напротив стола.

— Стрельцов вам передал? — спросил я прямо.

Степаныч помолчал, потом медленно кивнул.

— Передал. Сказал, что ты умные вещи говоришь для пацана, слишком умные. Я тоже так думаю, Мишин. С тобой что-то непонятное творится, и голова тут ни при чём, но сейчас мне не до загадок, у меня деревня на руках, без мужиков, без транспорта, полуторку только вчера починили и тут же у меня забрали, для армии нужна. Лошадей из семи осталось четыре, трёх на подводу забрали.

— Фёдор Степанович, — произнёс я, стараясь говорить спокойно, — Вы воевали в четырнадцатом году. Вы видели, как немцы воюют.

Он вскинул на меня тяжёлый, настороженный взгляд.

— Видел, и что?

— Тогда они за два месяца дошли до Варшавы. Сейчас их армия в десять раз сильнее: танки, авиация, моторизованная пехота. Наши будут быстро и далеко отступать, Фёдор Степанович, через несколько недель фронт будет здесь.

Председатель медленно выпрямился в кресле и тяжело вздохнул. Его руки с широкими ладонями, покрытыми шрамами и мозолями, легли на стол.

Он долго молчал, хмурился и жевал ус, а потом всё же решился заговорить:

— Ты откуда это знаешь, парень? — произнёс он тихо.

— Не могу объяснить, просто знаю.

— Стрельцов сказал, что ты ещё до войны про это говорить начал.

— Угу, — отпираться было бессмысленно.

Степаныч ритмично и тяжело побарабанил пальцами по столу.

— Предположим, что ты прав. Допустим, только допустим, что немцы дойдут сюда. Что я, по-твоему, должен делать? Самовольно эвакуировать колхоз без приказа из района? Ты понимаешь, что мне за это будет? Дезертирство в тылу, подрыв обороноспособности, за такое расстреливают.

Я понимал.

Самодеятельность в это время каралась с особой суровостью. Председатель колхоза, самовольно снявший население с места и угнавший скотину на восток, мог быть расстрелян без суда и следствия, даже несмотря на то, что его действия были направлены на спасение людей, формально он нарушал порядок, и в условиях военного хаоса это было смертным приговором.

— Значит, нужно дождаться приказа на эвакуацию, — произнёс я.

— Если он придёт, — проворчал Степаныч.

— Если не придёт, необходимо будет действовать самостоятельно, но к этому моменту всё должно быть готово: подводы, лошади, припасы, намечен маршрут, чтобы в час, когда решение будет