1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

к тому же почему-то в последнее время мне всё больше казалось, что я попал не совсем в прошлое, слишком много было мелочей, которые я замечал и которые не хотели укладываться в привычную картину.

Единственное, что я знал чётко, это то — что нужно было ускорить подготовку к эвакуации и ещё раз поговорить с матерью и убедить её в необходимости покинуть деревню.

Придётся говорить прямо, что через несколько недель нам нужно отсюда уйти, даже не смотря на то, даст Степаныч добро или нет. Мать должна была сделать так, как я скажу.

Утром следующего дня, в субботу двадцать восьмого июня, я встал раньше всех, умылся, подоил козу и вышел на улицу.

Деревня просыпалась в привычном ритме. У колодца уже стояли две бабы с вёдрами и негромко переговаривались. Дым из труб поднимался вертикально, ветра не было, воздух стоял тёплый и густой.

Я прошёл к кузнице. Захарыч возился у горна, разводя огонь. Он кивнул мне коротко, не прерывая работы.

— Тимофей Захарович, — произнёс я, — Ружьё у вас есть?

Кузнец выпрямился и посмотрел на меня из-под кустистых бровей.

— Есть, — помолчав немного, наконец ответил он, — Охотничья двустволка шестнадцатого калибра. А тебе зачем?

— Когда будем уходить из деревни, в лесу оно не помешает.

Захарыч пожевал губу. Он был человеком немногословным, думал медленно и основательно, взвешивая каждое слово, прежде чем произнести его.

— Патроны найдутся, штук двадцать, может, больше, — произнёс он наконец, — Но тебе-то то оно зачем, ты ж стрелять не умеешь?

— Так когда уходить из деревни будем, с ружьём-то всё безопаснее.

— И то верно, — кивнул кузнец, — только я тебе его не дам, даже не проси, сам понесу.

Я проворчал себе под нос о том, что во всей дерене как раз с оружием лучше всего могу управляться именно я.

— Ась? — поинтересовался Захарыч, приложив ладонь к уху, — Ты чего там бормочешь?

— Да так, ничего, просто кое-что вспомнил. Ладно, побежал я, — махнул рукой кузнецу и потопал прочь.

В тот же день нашёл Петьку Зуева. Парень сидел у своего дома на завалинке и чинил порванные сапоги. Увидев меня, он отложил работу.

— Петя, — присел я рядом, — Мне нужно с тобой серьёзно поговорить.

— Говори, — без предисловий ответил он.

— Мы уходим из деревни, не прямо сейчас, но скоро, через неделю, может, чуть раньше или чуть позже. Ты готов?

Зуев помолчал секунду.

— Мать не хочет идти, я пытался уговорить, да только всё без толку. Она говорит, что никуда не двинется без отца. Батька как ушёл на сборы, так и пропал, даже письма не приходят.

Отец Петьки ушёл на сборы за несколько дней до начала войны, и скорее всего, уже служил где-то на западе, в тех частях, которые сейчас отступали или держались из последних сил в окружении.

— Петь, твой отец воюет. Это хорошо, он жив, он сражается за родину. Письма не доходят, потому что почта работает плохо, но ждать его здесь опасно. Он сам, если бы мог, сказал вам уходить.

Зуев посмотрел на меня, сдвинув брови.

— Ты откуда знаешь, что жив?

Врать не стал.

— Не знаю точно, но очень на это надеюсь. Главное, что сейчас нам нужно думать о тех, кто здесь, о твоей матери, о братьях. У тебя же есть братья?

— Двое, одиннадцати и семи лет, — произнёс Петька.

— Уговори мать, хоть как уговори, если хочешь, чтобы они выжили.

Парень долго молча смотрел на меня, а затем кивнул.

— Попробую.

— Нужно, сделать так, чтобы остальные тоже были готовы сняться с места.

Петька посмотрел на меня с тем особым выражением, которое я уже начал узнавать в нём, выражением человека, который думает быстрее, чем говорит.

— Марья Столярова, — произнёс он, — Тётка Маня мужественная баба, если она скажет, другие за ней пойдут.

Я кивнул, Васькина мать действительно боевая женщина и имеет авторитет среди деревенских баб.

— Поговори с ней, но аккуратно, нужно сделать так, чтобы она сама пришла к решению уйти из деревни.

Петька снова кивнул и взялся за сапог, а я поднялся и пошёл к дому.

Оставшиеся дни июня и первые дни июля были для меня очень тяжёлыми.

Степаныч сдержал слово, подводы стояли у амбара запряжёнными с раннего утра, лошади были накормлены и готовы к движению. В амбаре хранился запас продовольствия, который председатель умудрился собрать, не нарушив формальных требований: списанное зерно, которое ещё вчера шло бы на корм скоту, перебранная крупа, которую сочли непригодной для сдачи государству и мешок картофеля.

Валя по-прежнему пополняла тайник на холме, хотя теперь делала это реже, тайник был уже достаточно заполнен.

Мы встречались вечерами у раздвоенной берёзы, переговаривались коротко о том, что изменилось за день, и расходились. Постепенно наши встречи стали напоминать штабные брифинги, только вместо оперативной карты у нас был кусок голубого неба над лесом, а вместо указки, засушенная ветка орешника, которой Валя привыкла жестикулировать, объясняя что-либо.

Я осознал это однажды, когда она деловито расписывала мне, что именно успела собрать за последние двое суток, перечисляя предметы по памяти без единой запинки. Девочка говорила как человек, привыкший к учёту и планированию, хотя никто её этому специально не учил.

Я понимал, что смысла в этом тайнике уже не было, это просто капля в море. Многие бы посчитали, что я маялся ерундой, однако, я бы с ними не согласился. С Валей мы уже обо всем договорились. Припасы из тайника мы брать с собой не станем. Оставим в тайнике, потому что, я уверен не все из деревни снимутся с места, кто-нибудь всё равно останется. Вот именно им и пригодится пусть и небольшой запас продовольствия. Главное, успеть шепнуть о тайнике тем, кто не захочет эвакуироваться.

Двенадцатого июля, в субботу, произошло событие, которое ускорило всё.

Около четырёх часов дня на дорогу с запада вышла группа военных. Их было семеро: пятеро в разных степенях измотанности женщин, парень лет шестнадцати на вид с головой и мужчина лет тридцати пяти в порванной гимнастёрке, у которого не хватала одной руки. Лицо его было сером, с трёхдневной щетиной, а воспалённые глаза устало и обречённо смотрели на мир.

Степаныч вышел им навстречу.

— Откуда? — спросил он.

— Из-под Витебска, — ответил мужик, — Едва успели выбраться до окружения.

Слово окружение упало на деревенскую улицу и прокатилось по ней. Бабы переглянулись. Митрич, сидевший на завалинке, поднялся, постоял и вернулся в избу. Я встал недалече и пытался услышать, как незнакомец, вполголоса, что-то рассказывал Степанычу, а председатель слушал собеседника с окаменевшим лицом.

Потом Степаныч поднял голову,