1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

война пойдёт так, как она шла в известной мне истории, если Красная Армия удержит Москву и переломит ход событий на Волге, то освобождение Смоленщины придёт в сентябре сорок третьего года. Деревня к тому времени, скорее всего, будет сожжена, карательные экспедиции на Смоленщине оставят после себя лишь пепел.

Я смотрел на избы с тёмными окнами, запертый сарай, где возилась и вздыхала коза, которую придётся оставить, потому что вести её в лес невозможно, на колодец-журавль на пригорке, здание правления с флагом, который завтра уберут, чтобы не привлекать внимания и кузницу, из которой всё ценное Захарыч уже вывез и закопал в близлежащем лесочке.

А затем с правой стороны деревни раздался очень знакомый звук. Чем громче он становился, тем отчётливее я понимал, что к нам приближается мотоцикл, нет, неверно, к нам приближались два мотоцикла.

А вот друзья это или враги, пока было непонятно.

Я замер посреди двора, прислушиваясь. Звук мотоциклетных моторов был характерным, с лёгкой хрипотцой, совсем не похожим на рёв советских М-72. Такой звук я слышал только в кино про войну и один раз на военно-историческом фестивале под Москвой, куда меня затащил приятель лет десять назад, там я впервые увидел восстановленные немецкие BMW R75 с колясками.

Сердце упало куда-то вниз, а потом резко подскочило обратно, ударившись в рёбра.

Немцы.

Мотоциклы шли со стороны западного просёлка, значит, разведка. Передовые дозоры вермахта всегда работали мотоциклистами, это я знал твёрдо. Если немцы добрались сюда, значит, фронт сдвинулся значительно быстрее, чем я рассчитывал.

Я прыгнул к крыльцу в три шага, рванул дверь.

— Мам!

Екатерина вышла из-за печной перегородки с ухватом в руках, со спокойным выражением на лице, уже приготовившаяся было выговорить что-то про поздний час и холодный воздух. Но моё лицо, видимо, сказало ей всё без слов. Она мгновенно посерела.

— Что?

— Немцы. На мотоциклах. Со стороны Гороховой просеки идут. Разбуди Наташку, тихо, не кричи. Узлы готовы?

— Готовы, — она уже говорила шёпотом, хотя незваные гости были ещё далеко.

— Возьми самое важное. Только то, что сама унесёшь. Документы, деньги, если есть, хлеб и тёплое на Наташку, но из дома не выходите. Сидите тихо, я скоро вернусь.

Я не стал ждать ответа, выскочил обратно во двор и побежал через огород к дому Степаныча.

Звук моторов нарастал. Судя по нему, мотоциклы шли не торопясь, вразвалку, как ходят люди, которые ничего не боятся на чужой земле. Это раздражало больше всего: не осторожность разведчиков, которые крадутся в неизвестность, а спокойная уверенность хозяев, приехавших проверить своё имущество.

Сволочи.

Я бегом рванул к дому председателя, не стал обходить калитку, перемахнул через плетень одним прыжком и поморщился, когда старая жердь треснула под ногой. Взлетел на крыльцо, забарабанил кулаком в дверь.

— Фёдор Степанович! Степаныч, открывай!

За дверью послышалась возня, скрип половиц, затем тяжёлые, неторопливые шаги. Это не были шаги человека, которого разбудили, в них не чувствовалось сонной заторможенности.

Дверь распахнулась.

Степаныч стоял на пороге уже полностью одетый, в пиджаке, застёгнутом на все пуговицы, в сапогах и с берданкой в руке. Старое ружьё выглядело допотопным даже по меркам сорок первого года.

Я на секунду растерялся.

— Ты уже…

— Слышу, — коротко ответил он, — Ещё три минуты назад услышал. Мотоциклы немецкие, я в ту войну насмотрелся на ихнюю технику.

— Быстро вы оделись.

— Я с двадцать второго июня одетый сплю, — произнёс Степаныч совершенно спокойно, — Спрячься.

— Что?

— Говорю, спрячься, Лёшка, — В его голосе появился тот самый командирский тон, который я уже научился распознавать, — Иди в сарай, за поленницу, сиди тихо, не высовывайся. Я сам с ними поговорю.

— Фёдор Степанович, вы не понимаете, они могут…

— Я понимаю, — оборвал он, не повысив голоса, — Может, и пристрелят, а может, и нет. Разведка обычно не шумит без надобности. Им нужно знать, что за деревня, сколько людей, есть ли военные.

Он говорил это, уже шагая с крыльца на улицу, берданку держал стволом вниз, двумя руками, небрежно, будто шёл на охоту.

— Степаныч, — я поймал его за рукав, — Они разведка, они передадут координаты, после них придут основные силы. Нам нужно уходить сегодня ночью.

— Знаю, — он не остановился, — Сперва погляжу, что за птицы прилетели, потом решим, иди в сарай, Мишин, и это не просьба.

Я отпустил его рукав.

Секунду поколебался, потом сделал то, что любой здравомыслящий шестнадцатилетний деревенский паренёк сделал бы на моём месте, послушался взрослого человека. Сделал я это не потому, что испугался, а потому, что имел свой собственный план действий, который уже начал вырисовываться в моей голове.

Эти уроды сами пришли к нам в деревню, тем самым выкопав себе могилу. Оставлять ублюдков в живых я намерен не был.

Сарай у председателя стоял в глубине двора, за огородом. Я нырнул туда, нашёл щель между досками в дальней стене, откуда была видна часть улицы, и замер.

Мотоциклы въезжали в деревню.

Их оказалось действительно два. Оба с колясками и в той самой мышино-серой окраске, которую я видел в кинохронике и на фотографиях в учебниках. На каждом из них сидели по трое фрицев: водитель, пассажир в коляске и один сзади. Итого шестеро.

Они ехали медленно, фары были погашены, двигатели работали вполсилы. Разведчики не хотели шуметь раньше времени, видимо посчитали, что деревенские жители не услышат гула моторов. Наивно. Хотя, скорее всего, думали, что просто побоимся высунуть нос из дома.

— А вот хрен вам, — проворчал себе под нос.

Главное, чтобы кто-то ещё не вышел посмотреть, что происходит.

Немцы остановились посреди деревенской улицы, у колодца.

Тот, что сидел в коляске переднего мотоцикла, неторопливо вылез, подтянул перчатку и огляделся. Достал карту, развернул, посветил фонариком, не заметив Степаныча, который шёл от своего двора к колодцу своим обычным тяжёлым и немного шаркающим шагом, берданку он нёс на сгибе локтя, стволом вниз, совершенно открыто. Это был жест, который мог означать всё что угодно, и именно поэтому он был правильным.

Офицер, а это был именно он, поднял голову, увидел Степаныча, сказал что-то коротко на немецком.

Я не слышал слов с такого расстояния.

Степаныч остановился шагах в десяти, поставил берданку прикладом в землю, навалился на неё, как на палку.

— Зачем пожаловали? — произнёс он спокойно, но я видел, как напряжён был Рогов.

Немецкий офицер посмотрел на него, потом сказал что-то одному из солдат. Тот слез с заднего сиденья мотоцикла, подошёл ближе. Переводчик, подумал я или просто тот, кто знал несколько слов по-русски.

— Председатель? — спросил солдат с ощутимым акцентом.

— Он самый, — подтвердил Степаныч.

— Деревня.