1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

в бок и прошла по касательной, застряв где-то рядом с печенью. Одно неловкое движение и мужику придёт кирдык. Нельзя Степаныча транспортировать, никак нельзя, во всяком случае, до тех пор, пока не вытащим пулю.

Что-же, придётся всё делать самому, раз Зотова не в состоянии, главное, чтобы не мешала и не вставляла палки в колёса.

— Анна Ильинична, он не перенесёт дорогу. Нужно действовать прямо сейчас.

— Я же сказала, здесь пулю не вытащить, если бы можно было отвезти его в Белый.

— И кто его туда повезёт?

— Я повезу, — нахмурившись выдала фельдшерица.

— На чём? Телеги все загружены и нужны для эвакуации. Да и до Белого немало пути, он и до туда может не доехать.

— И что ты предлагаешь?

— Анна Ильинична, накипятите воды, найдите чистые тряпки, я сам достану пулю.

— Мишин, ты сошёл с ума? Хочешь угробить Степаныча прямо тут? Совсем рехнулся, мальчишка. Я тебя к своему пациенту не подпущу, то же мне, хирург нашёлся.

— Анна Ильинична, я знаю, что делаю, просто не мешайте, а лучше помогите. Уверен, вместе мы справимся. Поймите, выхода всё равно нет, — произнёс я, вкладывая в эти слова всё спокойствие, которое только мог собрать.

Анна Ильинична резко обернулась. Лицо у неё было красным от напряжения, тёмные глаза горели возмущением, какое бывает у человека, которому только что сказали что-то совершенно невозможное.

— Ты понимаешь, что говоришь, Мишин? — произнесла она негромко, но в её голосе прозвучала сталь, — Ты пятнадцатилетний мальчишка, и ты предлагаешь делать хирургическую операцию в деревенской избе посреди ночи?

— Шестнадцатилетний, — машинально поправил я.

Знала бы она сколько мне на самом деле и что за двадцать лет службы, я вытащил в полевых условиях не одну пулю.

— Без разницы, — она шагнула ко мне, заслонив кровать с председателем, — Иди отсюда. Пойди помоги матери собрать вещи. Займись делом, которое тебе по возрасту.

— По возрасту, — медленно повторил я и заставил себя посмотреть ей прямо в глаза, — Анна Ильинична, я понимаю, что это звучит безумно, понимаю, что вы видите перед собой деревенского паренька с ободранными руками, но выслушайте меня одну минуту. Одну. Если после этого скажете уходить, я уйду.

Фельдшерица смотрела на меня с выражением, которое я хорошо знал по своей прежней жизни. Так смотрят опытные военврачи на молодых офицеров, которые пытаются давать медицинские советы, с усталой снисходительностью человека, который знает, как бывает на самом деле.

— Одна минута, — произнесла наконец женщина, скрестив руки на груди, — Говори.

Я кивнул.

— Пуля зашла снизу слева, судя по тому, где он держит руку. Выходного отверстия нет, значит, застряла. Судя по характеру ранения и тому, как он дышит, лёгкое не задето, иначе бы мы слышали другое. Кровь тёмная, не алая, что хорошо, артерия, скорее всего, не задета, но пуля сидит где-то близко к печени, и если его сейчас положить на телегу и везти сорок километров по просёлку, тряска сделает всё то, чего пуля ещё не сделала. Вы это знаете не хуже меня, а ещё…

— Но… — прерывала меня Зотова, всё ещё сомневаясь.

— Анна, — простонал председатель, — Дай мальчишке договорить. Я ему доверяю и пускай попробует, как понимаю, мне уже терять нечего.

Анна Ильинична молчала. Я увидел, как чуть изменилось её лицо, едва заметно, только напряглись скулы.

— Пулю нужно достать здесь, — продолжал я, — У вас есть инструменты, не хирургические, я понимаю, но есть то, чем можно работать. Зонд, корнцанг, щипцы, обезбол в конце концов что-то из этого должно быть в саквояже? Я знаю анатомию. Я знаю, что делать. Нам потребуется хорошее освещение, кипяток, чистая ткань и ваши руки. Вы будете держать и контролировать, я буду делать.

Она долго молчала после того, как я закончил говорить. За стенами дома слышались голоса, шаги, скрипели телеги. Деревня собиралась в дорогу.

— Ты говоришь как доктор, — произнесла Анна Ильинична очень тихо.

— Я не доктор, — ответил её правду, — Но я знаю достаточно. Поверить мне или нет, это ваш выбор, но, если вы откажетесь, и он умрёт на телеге, вы никогда себе этого не простите, не простите, что могли бы попробовать достать пулю, но не решились.

Я давил на больное, но по-другому сейчас было нельзя.

Фельдшерица долго смотрела мне в глаза, затем медленно повернулась к кровати, где Степаныч лежал с закрытыми глазами, тяжело и часто дыша.

— Захарыч, — произнесла она, не повышая голоса.

Кузнец появился из угла, где стоял с того самого момента, как принёс председателя в дом.

— Ставь воду на огонь, всю, сколько есть и принеси лампы, которые найдёшь в доме, если не хватит, попроси у соседей. Нам нужен свет.

— Есть, — отозвался Захарыч и быстро вышел.

Анна Ильинична открыла саквояж. Руки у неё двигались привычно, быстро, перебирая содержимое. Я подошёл ближе и заглянул через её плечо. Там было то, что и должно было быть в полевом фельдшерском наборе: бинты, вата, несколько ампул с йодом, ланцет, зонд с тупым концом, длинные щипцы с кольцами на рукоятях.

— Корнцанг есть? — спросил я.

Она покосилась на меня.

— Есть, — произнесла коротко и выложила на чистое полотенце продолговатые щипцы с закруглёнными губками.

Я кивнул. Этого должно было хватить.

— Ну вот, а вы говорили, что нет инструментов. Мне нужно вымыть руки, — произнёс я.

— Вон рукомойник.

— С Мылом.

— На полке справа посмотри, там должно быть.

Я поднялся и пошёл к умывальнику.

— Ага, нашёл.

Пока Захарыч носил в горницу лампы, одну за другой, пока закипала вода в большом чугуне на печи, я тщательно, остервенело мылил руки над лоханью. Мыло скрипело, вода была ледяной, но я тёр ладони, пальцы, промежутки между ними, ногти, запястья.

За окном слышались шаги и негромкие голоса. У нас ещё было время, но стоило поторопиться.

Степаныч застонал на кровати. Анна Ильинична подошла к нему, что-то проверила, пальцами нащупав пульс на шее.

— Плохо, — произнесла она вполголоса, ни к кому особо не обращаясь.

— Не умрёт, — произнёс я, не отходя от рукомойника. — Не позволим.

— Ты самоуверенный мальчик, — отозвалась она, но в голосе уже не было прежней жёсткости, осталась лишь одна усталость и тревога.

Захарыч расставил лампы по четырём углам кровати. Горница наполнилась жёлтым, колышущимся светом, и то, что до этого тонуло в полутьме, выступило вперёд с пугающей отчётливостью. Степаныч выглядел плохо. Лицо было пепельным, губы слегка посинели, дыхание стало частым и неровным. Рубаха была разрезана, рана прикрыта марлевым тампоном и сверху ватой, напитавшимся тёмной кровью.

Я подошёл к кровати, Зотова остановилась напротив меня с другой стороны.

— Анна Ильинична, — произнёс я, — Мне нужно